Давыдов Е.Н. - "Свободен я только наедине с собой"

Евгений Николаевич Давыдов (1920 - 1944)

"Свободен я только наедине с собой"

(дневники и письма 1938 - 1943 гг.)

Дневниковые записи Евгения Давыдова попали в Музей истории Екатеринбурга почти полвека тому назад вместе с архивами его родителей. Кто принес в музей папки с бумагами, к сожалению, установить не удалось. Это простые школьные тетради в «клетку» и «линейку», блокноты разных размеров, отдельные листки из них, скрепленные канцелярской скрепкой. Черновики и чистовые записи, сделанные карандашом или синими, фиолетовыми, зелеными чернилами.

Женя родился 1 мая 1920 г. в Екатеринбурге. С 10 лет вел дневник, куда записывал «самые важные события своей жизни». Его отец, Николай Михайлович, родом из Серпухова Московской губернии, начинал свой трудовой путь слесарем на Верх–Исетском металлургическом заводе. В 1906 г. он вступил в партию большевиков, с 1919 г. – «красный директор» ВИЗа, после 1930 г. – на ответственных должностях в тресте «Востоксталь». Мама , Александра Ивановна, после окончания Пермской женской гимназии в звании «народная учительница» работала в Сысертском заводе, а затем на ВИЗе вела работу больничной кассы, рабочий хор. После 1918 года занималась организацией в Екатеринбурге ликбеза, работала в партийных и профсоюзных органах. Семь раз избиралась депутатом Свердловского Городского Совета.

Н. М. Давыдов с супругой и сестрой. 1918 г.

Уровень духовной свободы молодого человека удивит современного читателя, для которого предвоенное время – прежде всего время страха, репрессий. Он планирует создать кружок единомышленников для борьбы «против официальщины и обезличивания». Он доказывает себе, что советское государство «как и все существующие и возможные, является орудием лжи и насилия». На наших глазах забавный мальчик превращается в самонадеянного подростка, а тот, в свою очередь, в умного, зрелого человека.

Мальчик вырос, как гадкий утенок, в свободную прекрасную птицу – и погиб. Отчаянное письмо-вопль матери, заклинающей сына отозваться, вернуться – трагическое завершение нашего недолгого знакомства с этой семьей: «Родной мой Женя! Где ты? Этот вопрос сверлит мозг, гложет сердце и днем и ночью. С 7 января нет весточки. Солнышко мое, отзовись на наш зов, отзовись! Тяжело не знать о тебе, не получать от тебя ласковых бодрых весточек, полных любви и тревоги о маме твоей. Женинька, сынок любимый! Как жду я весточки и тебя, моя радость. Обнимаю крепко. Всем нам тяжело не знать о тебе. Т. мама» На лицевой стороне почтовой открытки адрес: Полевая почта 25425 «У» Давыдову Евгению Николаевичу, штамп военно – полевой почты от 13. 03. 44 и надпись карандашом фронтового почтальона – «Адресат выбыл».

3 января 1938 г.

Сегодня, наконец, распростился со “своим” Блоком и снес его в библиотеку. Говорю – со “своим” потому, что я действительно настолько с ним сроднился, что он мне стал “свой”. Я дочитал его до дыр, знаю порядочно наизусть, прочитал его биографию, критические статьи, которые он писал при жизни, и под конец, прежде чем сдать в библиотеку, переписал некоторые его стихотворения в свою тетрадь (“Стихи моих друзей” - он тоже друг). За эти последние дни я нахожусь под впечатлением Блока. Моя душа оказалась благоприятной почвой для него, но сердцем я все – таки понял, что он мне вреден, как и вообще всякому неустойчивому организму наших дней (что стоит одна эта фраза). То есть меня манила туманная блоковская даль, но я понимаю, что это мнимое счастье. Взял из библиотеки Байрона и “Фауста” Гете.

Женя Давыдов. 1932 г.

4 января 1938 года.

Сегодня все обязательства выполнил. Начал читать “Фауста”. Большое впечатление. С первых же строк чувствуется великий талант автора. Я привык отличать больших писателей и поэтов от второстепенных по размаху их мыслей. Гениальный писатель пишет именно гениально, т.е. простым, обычным языком, но чрезвычайно содержательным и художественным, ни одного лишнего, неясного слова, ни одной капли воды, и чувствуется какая – то самоуверенность в его словах…

17 марта 1938 г.

В моей натуре имеется много мелких недостатков, которые действуя подчас незаметно, но непрерывно, приносят тоже мне немало неприятностей. Разберу вопрос, которым я занимаюсь давно и с большим интересом: это вопрос о моей роли в жизни, о моей, так сказать, карьере и т.п. Я не считаю себя центром вселенной и венцом творения, наоборот, я привык замечать в себе прежде всего плохие стороны, но, вместе с тем, у меня есть большое самолюбие, причем, самолюбие болезненное, ибо ему пришлось выдержать немало атак со стороны действительности, да и сам я его часто терзаю довольно бесцеремонно и пребольно, так что самобичевание у меня даже вошло в традицию, стало обычным делом; я привык к нему, от чего , конечно, не сильно и боюсь его. Доказательством этой беспощадности к себе является мой дневник – самый компрометирующий документ, который только имеется относительно меня

24 марта 1938 г.

Сегодня продолжаю свои “признания”, начатые мною еще 17 марта. Эти дни писать как – то не хотелось. Решив, что я, образно выражаясь, несмотря на свои видимые лохмотья в душе, все же являюсь принцем, я стал верить, что фортуна , конечно, позаботится обо мне и подыщет мне такую роль в жизни, которая бы соответствовала моему высокому чину. Отсюда все мои планы относительно будущности утопали в море фантазий. Однако эти фантазии имели довольно оригинальный характер, никогда не мечтая быть знаменитым полководцем или вообще героем в романтическом духе, я, например, воображал, что буду ни кем иным, как… кабинетным ученым. Да, да, совершенно верно, мечтал быть великим затворником, который вдали от мира проник во все тайны последнего и удивляет человечество громадными открытиями, потрясающими весь мир. И, конечно, не обходилось без полетов на Луну.

В настоящее время я еще окончательно не определил, куда пойти после 10 класса, но, скорее всего , пойду в государственный университет, для того, чтобы продолжать всеобщее образование в рамках высшей школы. Пока у меня имеется лишь просто “внутренние стремления” к прогрессу и ощущение потребности в дальнейшей учебе, а дальше, уже в университете , я решу окончательно этот вопрос – на какой идти факультет; сейчас же для меня он очень трудный.

Евгений Давыдов. 1938 г.

Наконец, нужно признаться пред собой, что я мечтаю быть поэтом или вообще писателем. Пускай это будет смешно, пускай это – очередная фантазия, но ею я проникнут всецело. В настоящее время и скрывать этот факт от себя просто становится глупо. Я бы хотел быть поэтом прежде всего для себя. Хоть я уже и не считаю поэта какой- то романтической личностью, но, все же думаю, что его жизнь чрезвычайно содержательна и богата разнообразием и т.д. Для поэта прежде всего, конечно, нужен талант, имею ли я его – трудно сказать. Сейчас мне пока нужно подготовить базис – нужно читать массу книг, в первую очередь авторов – классиков, причем стихи главным образом дореволюционных поэтов( Пушкин, Байрон, Шиллер, Гете, Гейне) и прозу , главным образом, советских писателей, лучших (М. Горький и др.). Одновременно я буду пописывать стихи, не для печати еще, конечно, а для себя, но с таким расчетом, чтобы они были достойны быть напечатанными. Если окажется, что никакого таланта у меня нет, а есть просто склонность, то я на этой стадии “непризнанного гения” и застыну на всю жизнь, не пытаясь надоедать свету своей бездарностью. Лишь только когда я почувствую у себя за спиной крепкие крылья, которые смогут меня поднять на высоту поэзии, я назову стихотворство первостепенным делом и буду профессиональным писателем, лишь тогда. Заранее на это счастье не стоит надеяться, а нужно учиться. Дальше вглубь я пока не пытаюсь заглядывать, чтобы со мной не получилось так же, как с одним охотником – мечтателем; с талантом как с зайцем нужно поступать очень осторожно, ибо, если таковой имеется, то чересчур громадными планами его можно и спугнуть.

Сегодня первый день моих весенних каникул, сегодня я весел, а потому так здорово и разболтался. Никаких систем себе я на каникулы не заключил, даже не установил минимума, т.к. это уже все отошло в сторону, устарело.

Мне необходимо постоянное сознание своих целей и больше ничего. В каникулы я прочитаю много книг, буду читать газеты и вообще весело проведу время. Необходимо также немного позаниматься , в частности, по математике. За третью четверть хотя и не получил ни одного “плохо”, но все же отметки неважные, всех, правда, отметок не знаю, не объявляли. По литературе получил “отлично”.Нужно бы поругать себя, но сейчас что – то не охота браниться, настроение не такое.

31 марта 1938 г.

Пускай, уж если так суждено- мне никогда не придется восхищаться своими собственными творениями, то все равно, я тогда немного потеряю. Мои великие гении! Вы – боги мои! Вы создали мне целый мир , таинственный и прекрасный! Я этот мир с удовольствием бы предпочел миру реальностей. Какие несовместимые противоположности заложены в моей душе. С одной стороны, я слышу мощный голос жизни, стремлюсь к ярким лучам солнца, но с противоположной стороны, “черные тени, мои же созданья, меня в свою тьму влачат”.

7 октября 1938 г.

В последнее время я снова ощутил потребность в ведении дневника. Название “Дневник” по существу не подходит, т. к. это будет являться отображением, главным образом, моей духовной, интеллектуальной жизни, а не материально – общественной, но , поскольку я сюда ввожу строгую хронологию и буду вести записи изо дня в день систематически, то я не считаю нужным придумывать другого наименования. Таким образом, мой дневник будет представлять совокупность моих мыслей, идей и мнений, расположенных в последовательности, по которой, переходя от одного к другому, можно будет легко проследить постепенную эволюцию моего сознания. Это дело будет интересным и полезным во-первых для меня самого и , наконец, после того, как я превращусь в пепел, для тех, кто наткнется на эти “руины”.

Индивидуальная жизнь отдельного человека до настоящего времени мало изучается, а между тем, такое изучение могло бы помочь некоторым отраслям науки о мышлении. Я проявляю интерес к себе, как к отдельному индивиду, идеальная жизнь которого мне наиболее известна, иначе: объектом своих наблюдений я делаю самого себя, т. е субъект. …Постараюсь, на сколько смогу, правдиво и беспристрастно вести мои записи.

Все началось, как гласит история, со “злых шуток”. Как –то в апреле, скучая на уроке и придумывая, чем бы развлечься, я, подбадриваемый Моисеевым( попросту Сейка –приятель мой по разного вида фокусам), написал И. Т. записку, где для смеха в невероятно высокопарных выражениях объяснялся ей в любви. Шутка показалась интересной. Все остающиеся уроки я “бомбардировал” И. Т. подобными “излияниями”.

Спустя несколько дней я догадался, что влюблен. Это было обычное явление, повторявшееся неоднократно в моей жизни. Записки мои приняли определенный оттенок. С удовлетворением я отмечал, что и она мне стала писать по-другому. Слово “любовь” долго подразумевалось в туманных и неясных формулах, не смея открыто показаться. Наконец оно было произнесено, сначала по-немецки, а потом и по-русски. Я написал Ирине – люблю тебя. Она мне ничего положительного не ответила, но и не оставила без надежды. В этот же день, придя домой, почти задыхаясь от восторга, я воскликнул:”Правда ли, что я люблю прекрасную девушку? О, вполне возможно, нет ничего невероятного! Правда ли, что меня любит прекрасная девушка? О, очень даже удивительно, прямо восхитительно!” Я был уверен, что она любит меня.

Е. Давыдов с родителями и Ириной Тихановой. 1939 г.

После 1-го Мая мы продолжали переписываться. Я увлекался писанием всевозможных признаний, нимало не заботясь – соответствуют ли они моему чувству, я рисовал перед ней очаровательные картины идеальной, поэтической любви. Был уверен , что она, хотя и не говорит, но любит меня больше, чем я ее.

Ощущение легкой победы привело, наконец, к тому. Что я почувствовал охлаждение первых впечатлений. Я даже стал бояться: а что будет, если я ее совсем разлюблю, для чего же я затевал тогда это дело, зачем смущал ее? Мне было очень жаль Ирину. Между тем я провожал ее домой, мы с ней много разговаривали, переписывались. В минуты вдохновения я снова любил, наоборот, иногда были моменты, когда я насильно не мог заставить хоть немного любить ее. Мое сердце привыкло влюбляться, испытывать и наслаждаться трепетом новизны и не понимало и тяготилось настоящей взаимной любовью.

Но я констатировал в себе постепенное нарастание чувства дружбы к Ирине. Я стал уважать ее как человека и находил в ней с каждым днем все больше и больше добрых и хороших черт. С этого времени на новых началах начинает развиваться любовь.

17 января 1939 г.

Холодно констатирую: последние капли романтики испаряются из моей, еще не успевшей расцвесть, любви. Оставшееся – это уже все «прозаическое», но зато более надежное и крепкое. Таким признанием придется платить мне той, которая так незаслуженно осчастливила меня своей любовью. Что ж делать? Обманывать ни себя, ни ее я не намерен.

Любовь – это религия, притом самая древняя, самая великая и совершенная из всех, которые только придумывал человек; религия, которая в большей мере, чем в свое время христианство, явилась одним из китов современного искусства. И этой религии, в отличие от всех остальных, не суждено никогда погибнуть. Наоборот, она будет все больше и больше процветать.

«Идеальная» или «платоническая» любовь есть вовсе не обязательная стадия половой любви, эта прекрасная и возвышенная надстройка, приобретающая иногда мнимую самостоятельность, базируется на материальном фундаменте. В силу чего любовь становится одним из двух назначений человеческой жизни.

27 февраля 1939 г.

Я родился поэтом, поэтом по натуре. У меня нет таланта, но есть задатки и склонность. Но дело даже не в них. Дело в том, что я смотрю на мир как поэт: мир, все его разнообразные проявления – это нерифмованные стихи, это сырой материал, из которого нужно отобрать и отшлифовать наиболее ценные элементы, привести их в стройную систему, и тогда они запоют, заговорят и таким образом станут понятными, и все вокруг них тоже будет живым и понятным.

Мне скоро 19 лет. Я еще не написал ни одного стихотворения. Но я об этом не жалею. Нет, стихи не стоит писать только для того, чтобы они заняли полки библиотек и там омертвели. Нужно что-то в них видеть новое, небывалое. Я еще не знаю, что это такое мои стихи. Их не стоит показывать, но я все-таки поэт. Когда эпоха коснется моего пера, вдохнет в него свое самородное, не предвзятое, я не стыдясь повторю это перед всеми: Я – поэт.

20 марта 1939 г.

Записывать сюда ,в тетрадь, имена всех заинтересовавших меня современных писателей с перечнем главных их произведений с краткой характеристикой их. С большим интересом слежу за ходом XYIII съезда партии. Это не какой – то там съезд в Москве, это весь Советский Союз как в панораме движется перед глазами, великий и могучий, веселый и цветущий. И чертовски хочется жить и постигать все, что есть в жизни. Трижды несчастлив тот, кто , уткнувшись в свое обывательское корыто, не видит грандиозное.

5 апреля 1939 г.

Природа создала меня со страстным желанием ПОСТИЧЬ и с величайшими претензиями СТАТЬ , но она не дала мне никакого движущего начала: ни таланта, ни настойчивости, ни трудолюбия; короче говоря, материально оставила меня посредственностью. И нет мне поэтому в жизни покоя! Пять лет я уже потратил на то, чтобы овладеть самым простым и известным мне с детских лет правилом: чтобы кем – нибудь стать, нужно делать, а чтобы руководить этим избранным делом, нужно делать за других, нужно работать колоссально много. Это аксиома..

26 апреля 1939 г.

Скоро Первое мая – День международной солидарности трудящихся и мой день рождения. Девятнадцать лет тому назад, когда я впервые открыл глаза, чтобы увидеть мир, взору моему предстало море знамен. Первый день жизни был праздничным . Все утро гремела военная музыка и дружное “Ура!” потрясало воздух. .Очень возможно, что я в тот день на своеобразном языке приветствовал этот огромный и праздничный мир, и мир приветствовал меня. Он приветствовал после этого каждый год мое рождение и, казалось, благословлял меня на какой – то неведомый подвиг. Но что тут сделаешь, я до сих пор не раскусил еще эту великую тайну - в чем должно заключаться мое из ряда вон выходящее дело.

Парад физкультурников. Свердловск, 1939 г.

С Ирой у нас сейчас отношения замечательные. Освободившись от “новых страданий” ради “прежней красоты” мы просто удивились, увидев нашу любовь такой прекрасной. После выходного дня у своих было хорошо и легко на душе. Да, мы просто дети. Я не герой и не рыцарь, Ира – не Елена Прекрасная, клянусь честью, что я отстою эту девушку, если потребуется, с рыцарским упорством и не предпочту ее никому в мире. Теперь пусть смеется кто хочет надо мной.

14 мая 1939 г.

Приучить себя к ежедневной систематической работе, привыкнуть работать каждый день строго – определенное количество часов – это основная задача, которую я буду должен выполнить за лето. Система - бремя для вдохновения, но для обыкновенной, рядовой работы она – необходимое условие.

17 октября 1940 г.

Происходит комсомольское собрание. Ставлю вопрос об отставке. Собрание постановило: считать т. Давыдова снятым с должности комсорга и дать ему выговор за отказ от комсомольской работы. Дело перешло в высшие инстанции. Не оправдываюсь. Я низко летал, а теперь упал еще ниже, но это падение я использую для разбега, с тем, чтобы взлететь выше. Это, конечно, высокий стиль. Действовать придется более скромно.

23 октября 1940 г.

На меня начались гонения. Таскают к декану, делают выговоры перед аудиторией, грозятся еще большим. В чем дело? - Читаю Маяковского. Но если говорить серьезно, то дело в том, что я “ с некоторых пор” попал в поле зрения “святой инквизиции”.

24 октября 1940 г.

Ненавижу ложь нашей жизни - ложь в поступках, в словах, в мыслях!

26 октября 1940 г.

Свободомыслие активизирует раскрепощенный ум.

Меня склоняют уже на общеуниверситетском комсомольском. Вывод? - Я должен работать!

29 октября 1940 г.

Есть намерение прочитать некоторые (основные) труды Сталина (дополнительно к проходимому в университете), дабы более детально изучить современность. Начал читать - Сталин “Об оппозиции.”

Обсуждали меня на бюро. Постановлено: за отказ от комсомольской работы и за последующее вызывающее поведение ( !!- так еще попостановляют, “дак” на самом деле “вызовут”) дать строгий выговор.

30 октября 1940 г.

Комсомол - это школа бюрократизма.

Литература, политика, философия - три кита моей жизни.

7 ноября 1940 г.

Праздник. Торжественное заседание вчера в университете. Доклад Шатагина. После того, как еще один раз были присоединены Эстония, Латвия, Литва и прочие, и Европа сведена на колени, конечно, единогласно решили послать приветственное письмо вождю. Затем началась самодеятельность. Тара - тина-тина-тэн. Весело. Сегодня – демонстрация, с винтовками на плечах и “урой” на устах. При этом нас по ошибке приветствовали как вооруженных пролетариев. Пришлось огрызнуться : “Уры!” Вечером : не столь интэрэсно. В университете бал. А поэты, как известно, к танцам не приспособлены. Пошли с Ирой в пединститут. Но тут вдруг зауросило мое дьявольское “эго”(лат.) Все балы, вечера и вечеринки были моментально прокляты. Ира страшно обиделась. Но пошли ко мне. Читали Беранже.

Парад физкультурников. Свердловск, 1939 г.

8 ноября 1940 г.

Ходили в кино “Светлый путь”. Ходули.

17 Ноября 1940 г.

Выходной. Абсолютное ничто. Днем ходил в кино “Новые времена” (раз “сорокнадцатый”).

19 ноября 1940 г.

Лектор говорил о лозунгах компартий в наст. момент конкретно в каждой стране. Получилось у него очень неконкретно, даже в высшей степени непонятно. И так многие сейчас запутывают этот вопрос. Сейчас, когда все должно быть особенно ясным и определенным!!.

Воздушная тревога! Воздушная тревога! На середину улицы выехал конный милиционер. Город постепенно опустынел. И только чугунный Свердлов продолжает оставаться на своем прежнем посту и убедительнейшим жестом просит, чтобы и ему дали противогаз. Отбой. Стремительно выкидываюсь в улицы, дабы успеть в университет. Снова обычная суматошь. Где – то говорят, “разрушен” трамвайный рельс, пахнет слезоточивочихательным.

Вечер. С Ириной в кино: “Музыкальная история”. Прекрасная картина. Но не без обычного, конечно, для всех недостатка : антиреализм : я хочу сказать не то, что у нас в Союзе сказка не может превратиться в быль, или, даже – что при социализме , мол, уже и помечтать нельзя. Бывает и можно!. Но дело в том, что жизнь, настоящая, реальная, и в чудесах проста, и лже – социалистическая бутафория мертвит ее. В остальном, картина эта веселая и смотрится интересно.

Сноска к слову “антиреализм” : реализм у нас в загоне. Взять литературу. Граждане цензоры и бессменные критики НЕ ВЕЛЯТ писать правду. Литератор, говорят они, не должен описывать то, что не согласуется с социалистической моралью, или то, что не должно иметь место в нашем советском быту(!!). Еще хуже, когда тщатся доказать беспочвенность писателя, изображающего факты, которые несообразуются и т. д. И т. п.И еще хуже, когда “непокорных” литераторов начинают травить ( если не больше).

20 ноября 1940 г.

Но как могли терпеть такую атмосферу наши “классики”? Можно ответить: во-первых, раньше было не так заметно; во-вторых, официальность к чему-нибудь да обязывает; и в-третьих, кто сказал,, что они не боролись. Если о Горьком я знаю только, что он свой остаток жизни величественно замерзал на снеговых вершинах официальщины, подобно Гете, то о Маяковском я знаю больше: он боролся и погиб. Его горячее сердце просверлила ледяная пуля, приготовленная веком из отвратительнейшей смеси официальщины, быта и еще кое-чего. Скажут: кто предполагал, что “прозаседавшиеся” когда-либо будут диктовать законы Вселенной. Я говорю: надо было предполагать! Таких людей всегда бывает достаточно для каждой эпохи. Это все те же, которые до революции.

22 ноября 1940 г.

На комсомольском бюро меня определили агитатором на участок. Говорят: загладь вину. Я, конечно, отказался, по той же причине, что и раньше. Ну, говорят, опять ставим о тебе вопрос. Ставьте.

25 ноября 1940 г.

У Ромена Ролана есть книга –“Трясина”. Моя жизнь сейчас – нечто подобное. Трудно было в этой обезличивающей обстановке догматизма и канцелярщины выработать для себя и отстоять в себе свое критическое мировоззрение. Но в тысячу раз оказалось труднее делать даже самый ничтожный практический шаг. Только один шаг, и содержимое всех клоак мира вмиг на твоем лице! Трудно об этом писать беспристрастно. Каждый миг я себя уличаю во лжи. Не буду об этом писать. Было последний раз!!

22 декабря 1940 г.

Оказывается, меня позавчера исключили из комсомола. Мой ответ? – Я буду работать!

23 декабря 1940 г.

На Маркса надейся, да сам не плошай! Наши историки решили , что классики марксизма – ленинизма все знают, наши историки привыкли кропотливый и ответственный самостоятельный анализ исторических событий подменять набором более- менее удачно склеенных цитат. Так – то примитивно понимается марксистское освещение проблем истории.

5 января 1941 г.

Дома можно только спать, есть и работать, все остальное разрешается делать лишь на улице (из правил внутреннего распорядка).

6 января 1941 г.

Гипнотические явления довольно редки в моей жизни. Я несколько раз замечал, как собеседник произносит в точности мою же мысль, которую я только что успел подумать. Иногда мне стоит решить позвать маму, находящуюся в соседней комнате, как она откликается: ты звал меня? Подобное же случается с моим отцом (он тоже обладает способностью к активному внушению).

29 января 1941 г.

Относительно почвы под ногами. Безусловно, что я по своему характеру и в силу моей судьбы больше теоретик, нежели практик; безусловно, что это подчас выражается в заумность и голое философствование, которым всегда грозит опасность повиснуть в воздухе. Но, тем не менее, я претендую на то, что мне свойственно, как немногим, способность к широкому и смелому обобщению чужого опыта ( книги, газеты, живые люди), что, в свою очередь, не дается без большого умения наблюдать, умения видеть! Я претендую на принципиальность, на критическое отношение ко всему и вся, на отсутствие консервативности во взглядах. Принципиальность. Она до скуки намозолит глаза, если читать мой дневник, она лезет из каждой строчки.

7 февраля 1941 г.

Сегодня первый день научной конференции, посвященной Мамину – Сибиряку. Вступительное слово – П. П. Бажов. Доклад К. В. Боголюбова “Литературные взгляды Мамина – Сибиряка”. Стоит посещать впредь.

Паша в день выступления московских писателей после окончания вечера читал Арго свои стихотворения. Рассказывают – высмеял. Надеялся, очевидно, выслушать снисходительную критику и добрый совет. Откровенно говоря. Отношусь почти скептически к подобной затее. А в данном случае и особенно. Видно было людей. Выделенные по плану и посланные приказом, эти представители союза советских писателей были сами причиной того официально-казенного настроения, которое воцарилось на их вечерах. Глупые записки, естественно, не смогли оживить ситуацию. На умные отвечать не полагалось.

АРГО. Поэтическая сатира. Не лишен остроумия. Но достаточно прочитать три его пародии, чтобы потерять интерес ко всем остальным. Его сатирические приемы бедны, малоразнообразны, и поэтому быстро надоедают. По существу, у него один прием – оглупление стиля поэта, попавшего под его “критику”. В смысле идейных принципов, в отношении характеристик поэтических школ и отдельных поэтов не дает совершенно ничего нового, т. е. Не поднимается выше посредственных суждений интеллигентской черни.

Поэт Шубин. Читал длинную поэму – повесть из гражданской войны на Украине. Чувствуется знакомство с жизнью и кое-какое чувство. И все-таки вещь не производит впечатления. Теперь не ново говорить о том, что писатель должен знать и глубоко чувствовать реальную жизнь, чтобы хорошо и поучительно писать о ней. Хочу сказать о другом : в особенности современным писателям, хотя они и на 100% реалисты и даже больше того, искренно проводят социалистический реализм, не хватает, однако, я бы выразился, индивидуальной страсти художника, личного темперамента, личных качеств, которые, опираясь на большой жизненный опыт, только и могут дать действительно полное жизненное изображение.

8 марта 1941 г.

Вчера были на так называемом собрании свердловских писателей в Клубе мастеров искусств П. П. Бажов – доклад “Советская тематика в произведениях свердловских писателей”. Опоздали и пришлось сидеть в десятом ряду, но этого оказалось вполне достаточно, чтобы почти совсем ничего не слышать, что говорил Павел Петрович : “Этот то–то пишет, но, к сожалению, ничего не отражает, тот ничего не пишет и посему тоже ничего не отражает.” Потом – прения. Начались ссоры и перерекания, то бишь самокритика по-ихнему. В борьбе за современную тематику они готовы были свернуть шеи друг другу. Удивляюсь только, как эта тематика в конце концов не встала и не заматерилась, ведь из всех пострадавших в дискуссии она больше всех заслуживала соболезнования. Выступал Мурзиди, выступал Круглов и др. , разносили Кучума и разных. Курили табак. Можно бы не вспоминать о явных глупостях, какие пропагандировались с эстрады, но для примера приведу :

Один дядя явно уже никак не может начать многотомный роман. В чем же загвоздка? Да в том, что ,мол, писатель только тогда себя чувствует в своей тарелке, когда имеет возможность колесить свою страну вдоль и поперек. У свердловского же отделения союза сов. Писателей нет средств на эту роскошь. За примером ходить не надалеко. Вот здесь в зале сидит писатель Куштум. Спрашивается, почему в течении стольких лет оный лирик так скверно пишет? Ответ ясен – потому, товарищи, что он сидит ,как байбак, и никуда не ездит. Но тут кто–то вступается за Куштума и неопровержимыми фактами доказывает, что Куштум, можно сказать и дома–то не живет, все в разъездах. Над собранием повисает не менее гнятущй вопрос: если Куштум ездит, то почему же он так скверно пишет!

Большие заботы вызвала историческая тематика. Это же “винный погребок”, куда спасаются советские писатели от жарких проблем современности. Это же пустяки. Даже ездить никуда не надо, просто прогуляться раза два до свердловского архива , и роман почти готов. (Почти буквально – Мурзиди). Некто предлагает весьма остроумный метод для самоисправления особенно трудноподдающимся внушению клиоманьяков. Пишите так: роман исторический, роман современный, роман опять исторический, роман опять современный. И глупо, и ново. И писатели сыты, и читателю нет прямого повода обидеться.

Основной порок всех выступавших заключался в том, что все они смотрят на писательское дело как на ремесло, придавая чрезмерное значение разного рода резолюциям, постановлениям и приказам по армии искусств, надеясь с их помощью двигать литературу; совершенно игнорируют индивидуальность писателя, его личную инициативу, темперамент, забывают, что писатель не может говорить о том, чего не видел, или видел, ноне прочувствовал , что поэтому упор нужно делать не на декларацию, а на познание жизни, что роль всяких организаций и союзов исчерпывается чисто ученическими и обменоопытными целями. Почему не вспомнить Ленина, который говорил, что хотя пролетарская литература и является одним из пунктов партийной программы пролетариата, Но к ней нужен особый подход, более чуткий и осторожный, чем к остальным пунктам партийной программы, что литературу нельзя форсировать, а писателей принуждать.

21 марта 1941 г.

Вы думаете, я герой? (Я к вам, наконец, обращаюсь, будущие люди!). Может быть, при взгляде на эти листы вам приходят на память биографии великих, кои восставали из болота серой обыденщины, чтобы бороться за прекрасные идеалы, бороться и победить, и восторжествовать по всем правилам поэтических законов. Ничего подобного! Я прост и обыкновенен, как и все окружающие. И так просто и легко снова отдаться течению, забыть про все, что знаешь, по- прежнему не думать и не делать.

Вот сейчас меня обвиняют в погоне за оригинальностью и в гениальничании только за то, что я не мирюсь с действительностью. Я пойду и расскажу людям, что в них заложены величайшие возможности и таланты, я объясню им , что так называемая “нормальная действительность” и есть то болото, которое глубже заставляет не помнить об этих скрытых возможностях и талантах. Вспомните, будущие люди, это было так, именно так в ту величественную эпоху, когда начиналась История, это было так в быту.

27 марта 1941 г.

Вчера в университете был вечер встречи с А. С. Серафимовичем. Вступительное слово произнес собственный критик Его писательского Величества Г. Б. Нерадов. (Оба в одинаковой степени дряхлые и лысые, оба выдохлись, как литераторы и вообще – очень похожи друг на друга). Рассказал вкратце о достижениях Александра Серафимовича. После того тот сам стал рассказывать о том, как он стал писателем. Потом отвечал на вопросы. Сравнил Есенина с орешком, который сверху красив, а внутри – гниль. Отдал ему должное, отметил трагизм судьбы. Трезво судил о Маяковском. Маяковский для своего времени сделал необходимую объективно генеральную чистку в литературе. О Шолохове – отметил, что тот наиболее талантливый и крупнейший писатель нашего времени. О Д. Бедном говорил, что живет в Москве, разгуливает по улицам и т-о-о-о-о-олстый !! Зачем приехали – спрашивают в записке. Отвечает : других посмотреть и себя показать. Интеллигент и политик.

Чтобы быть писателем, нужно иметь всестороннее образование. Его вам приобрести никто не поможет. На вдохновение наплюньте. Вдохновения не существует в природе! (Повторил несколько раз. С этим я, конечно, абсолютно не согласен!). Есть только труд ( кто будет спорить , что и ТРУД!) В пример привел Бальзака ( всем надоевший, но никем не анализированный пример. Я связываю этот вопрос с Маяковским, который тоже писал систематически и по заказу. Здесь соль : 1. Глубоко любимое дело 2. Выступление против, обязательно против чего-нибудь . Как бы Маяковский и Бальзак на словах не выступали против вдохновения, но их идея – уже вдохновение, и оба - классический пример того, что никогда великая вещь не создается без вдохновения).

5 августа 1941 г.

Для девушек я скучен. Это надо учесть. Нужно иметь способность к веселой, праздной и пустяковой беседе, чтоб иметь всегда при себе людей.

Я читал Вере мои стихи, посвященные ей. Под влиянием их и момента я объяснялся в любви, я обнимал, и между нами был « только один-единственный поцелуй». «Я не верю тебе»,- говорила она, но она поверила мне , как человеку искреннему в своих стремлениях любить людей и никогда не смеющемуся над ними. Большего и не надо.

Начал читать «Так говорил Заратустра» Ф. Ницше.

19 августа 1941 г.

Учение о единстве и борьбе противоположностей – вот за что я люблю Гегеля. Принцип социологии Ницше – узаконение непримиримых противоречий во всех областях человеческих отношений. Коммунизм хочет уничтожения всякого противоречия в отношениях между людьми (Вот на каком месте я попался).Коммунизм, как учение, законен. Этого не понял Ницше. Учение о классовой борьбе не снимается.

Счастливое время, когда решение философских проблем вынесено на поля войны!

Исходный пункт в оценке коммунизма: коммунизм – это совсем не то, что социал- демократия, это – не идеология рабов, хитрых, но трусливых и глупых. Не национален ли коммунизм?

25 августа 1941 г.

Стоит ли изучать фашизм? Сколько – нибудь научный подход к вопросу заставляет думать: Гитлер и фашизм – это порождение Германии 30 гг.20 века. Фашизм- не шайка разбойников, и фашистская Германия – не исторический парадокс. Это закономерное явление, подготовленное всем ходом предшествующего развития немецкой истории. Народен ли фашизм? Внесение социалистических идей в народные массы( соединение социализма с рабочим движением в России) осуществлялось в более активной форме, но во всех объективных чертах - это процесс вполне аналогичный фашизации мелкой буржуазии и части рабочего класса в Германии.

Парад физкультурников. Свердловск, 1939 г.

12 сентября 1941 г.

Вчера нас неожиданно мобилизовали в колхоз (четвертые курсы университета и часть преподавателей и аспирантов. После ночевки в Свердловске (сперва на вокзале, потом - в вагонах) – все в ожидании отправления, в 4 часа утра мы, наконец. Двинулись в Красноуфимск. Сегодня ночуем в школе близ красноуфимской станции. Завтра за 30 – 60 км - в один из колхозов. Чувствуется, что здесь нашему приезду не рады: ничего не приготовили и не хотели даже встречать. Столкновение с Советской властью на местах наводит на унылые мысли.

Расстояние в 75 км от Арти до нашего колхоза покрыли на телегах. Устроились в колхозе “Ленин” только историки, да еще девушки – химики. Мы, историки, арендуем две хаты. Хозяева хорошие. На день из склада получаем достаточно продуктов: картошка, мясо, крупа, огурцы. Возим снопы и молотим на механической молотилке. Рабочий день – с 7 утра до 9 часов вечера. Местность красивая .

13 сентября 1941 г.

Некоторые наблюдения и выводы: колхозы есть хорошие и плохие. Наш колхоз считается наихудшим в Артинском районе. В прошлом году колхозники получили по 700 г хлеба на трудодень. Дело не в плохом урожае и даже не в том, что в деревне осталось мало людей. Конечно, мобилизация основной своей тяжестью падает на крестьян, но сами колхозники говорят, что им бы хватило своей силы, если бы все хорошо работали. Время осталось мало, а поля не убраны. При этом не только не наблюдается спешки, а просто даже делового настроения. В деревне только два единоличных двора. Каждый колхозник имеет большое огородное хозяйство, которое его в состоянии обеспечить вполне. Они довольствуются 700 граммами хлеба в день, им бы только сдать определенную норму государству. Поэтому работают с прохладцей. Выходят в поле в 8 – 9 утра, уходят уже в 7 вечера. Полное отсутствие организованности, почти никакого руководства. Машины есть, но они в плохом состоянии. В деревне сильны частнособственнические пережитки. Коллективизация почти стопроцентная, но это отнюдь не означает стопроцентной сознательности. К колхозу некоторые относятся как к чему – то неизбежному, с чем приходится мириться. Очевидно в деревне существуют какие – то условия экономического принуждения, которые форсируют коллективизацию. (Вывод вообще).

Интересно бы познакомиться с передовым колхозом, с передовыми колхозниками. Раньше деревня была богатой. Об этом говорят не только предания, но и наличие многих раскулаченных и массы пустующих огородов, конюшен и прочих заброшенных зданий. Люди себе не ставили более трудных задач, чем преодоление мелкособственнической идеологии крестьянства.

На каждой улице валяются по нескольку сельскохозяйственных машин. Молочная ферма, чтоб сдать поставки государству, закупает молоко на стороне. Состояние лошадей и телег плачевное. Председателю на все наплевать . Чересчур активные студенты ему в тягость.

Рассказ об одном хозяине. Послан в отсталую область как руководитель Красного Креста. Забрал в руки все парикмахерские города, пивные, квасные, бани и тому не подобные заведения. Установил зверский порядок. Обогатил все кругом себя, обогатился сам. В результате склок был переброшен в другое место. Там начал действовать тем же порядком.

24 сентября 1941 г.

Наш колхоз собрал хлебов на 50%

25 сентября 1941 г.

“… - Ты – колхозница?

- Ага, загнали … .

- Т. е. Как это – загнали?

- А вот как - начали жать налогами, так и … .”

28 сентября 1941 г.

Полнейшая безалаберность и отсутствие всякой организованности в колхозе. Олицетворением этого –сам председатель колхоза. Если копать картошку – нет ни лопат , ни ведер. Берем у хозяек. Если зерно возить – нет лошадей, нет мешков. Сушилка не работает. Машины в адском состоянии. С самого своего приезда начали работать на молотилке. Минут двадцать работаем – час стоим. Плюс к этому дождливая погода. Уедем отсюда неизвестно когда.

29 сентября 1941 г.

Егор бает : те колхозы, у которых земли мало, а стало быть, малы и налоги, живут зажиточно. И молва о них идет добрая. Наш же колхоз не справляется с землей, а с налогами и подавно.

1 октября 1941 г.

О раскулаченных до сих пор вспоминают, как о хороших, образцовых хозяевах. Одного из них даже прочили в председатели. Другой работает сейчас конюхом и пользуется заслуженным авторитетом. У них – хозяйский навык, ум, бережливость, умение организовать свой труд. Про теперешнего председателя говорят : “ Он как раньше привык жить впроголодь, ничего не делать, таким же манером теперь ведет весь колхоз”. Есть бедняки ( по происхождению) другого типа, это люди закала, прошедшие мировую войну, гражданскую войну, работавшие на производстве. Они умеют организовать и беречь всякую копейку – так про них говорят. Колхозы, при всех их недостатках, безусловно выгодны государству - они означают мобилизацию крестьянства.

В нашей деревне остались одни старики, бабы да малые ребята. Почти все взрослое мужское население в армии, на войне. Многие подростки мобилизованы в ремесленные училища. Колхозы, при всех их недостатках, безусловно выгодны государству. Они означают мобилизацию крестьянства.

2 октября 1941 г.

У некоторых наших ребят уже сейчас имеется около 30 трудодней. До 15 октября они еще сумеют заработать по 20 труд. Я уезжаю с такими результатами: за 18 дней пребывания в колхозе я “заробил” 11 трудодней. В переводе на деньги это будет 122 рубля 90 копеек. Минус 48 рублей за пропитание, получается 75 рублей чистого дохода. Плюс 40 рублей дорожных и, значит, сегодня при расчете я получу 115 рублей в руки.

29 октября 1941 г.

27-го большой литературный вечер в здании оперного театра. Со своими последними произведениями и отрывками – Лев Кассиль, Анна Караваева, Ольга Форш, Арго, Гроссман, Мурзиди, Иваненко, Марич, А. Барто и др…. Мое общее заключение: как плохо, что у нас нет Маяковского!

Реализм: окопы, блиндажи, бутылки с керосином и «пуля-дура, штык –молодец» - это ли война? Патриотизм, боевой дух, национальная гордость. Так жалко их выражавшая литература по-моему всегда была предвестником катастрофы. Насмеется, наплюет на все эти вирши жестокая война.

3 ноября 1941 г.

Свободен я только наедине с собой. Среди людей, в отношениях с людьми – я в цепях, каждый мой поступок, каждое слово, каждое чувство здесь скованы. Лишь в те немногие часы, которые мне в жизни достались, часы физического переутомления, также тяжелой болезни или глубокого страдания, мне было доступно великое счастье чувствовать себя совершенно слитным с людьми непосредственно, в самых обыденных житейских условиях.

5 февраля 1942 г.

Винты и гайки для танков, четырехшпиндельный прутковый автомат - вот моя судьба на первое время. (Почему-то меня, ученика токаря, направили в такой цех, где нет токарных станков). Но и этого я добился не сразу. Оказывается, с моим образованием мне не найдется больше специальности, кроме как учетно – канцелярской. Какая ерунда! Все “обольщения” высокооплачиваемой работы “чистого” дела я послал к черту. Обещали меня , однако, поставить на токарный, когда таковые будут.

Главное –период туманной юности кончился, наконец. Жизнь, ее трудности стали реальностью. Теперь я определенно буду приносить людям пользу, физическим трудом оплачивая им свое существование на свете. И в семье уже сразу стало лучше (новые карточки). Цех мой 240-й, молодежный. Мастер добрый. Познакомился пока только с Паньком. С непривычки после работы эти дни сразу ложился спать. В переходный день у нас будет нечто вроде выходного. Ирина еще не в курсе. Со второго дня она на бюллетене - болят глаза.Мы вместе, ибо наши цеха 240 и 230 – под одной крышей. Видимся в столовой, после и до работы.

12 февраля 1942 г.

Я без станка и каждый день (т.е. ночь) должен при помощи плашки и воротника растачивать винты. Благодаря канцелярскому произволу попал я в автоматный цех. Уйти отсюда уже нельзя. Ирина же довольна своим местом, на токарном станке она делает успехи. Мы вместе, ибо наши цеха 230 и 240 – под одной крышей, видимся в столовой, до и после работы.

3 апреля 1942 г.

Но сколько трудностей в нашей жизни теперь стало. Первое, что ощущаешь, когда спросишь себя, какой вкус имеет война в тылу , это то, что в любое время суток хочется страшно есть. После работы усталость валит с ног. Нужно большое напряжение физических и духовных сил, чтобы не превратиться в таких условиях в животное.

4 мая 1942 г.

Новая нота Молотова о германских зверствах в оккупированных районах СССР страшна и ужасна своим содержанием, страшна и грозна ненавистью, которой пропитана, точно кровью, каждая ее строка.

14 мая 1942 г.

Позавчера, во время хождения к врачу, случился даже сердечный припадок. «Вдували» камфору. Отчего я стал таким болезненным?

16 мая 1942 г.

По вечерам так часто хочется есть… . Уже не питает днем надежда, что будет обед.

17 мая 1942 г.

Вылечить не вылечили, но выписали на все четыре стороны. Значит, завтра на работу.

20 мая 1942 г.

Работаю на автомате. Ирина - контролером, и очень довольна. Обедать мы теперь бегаем домой, это очень весело, и, кроме того, достигается экономия жиров, которые нещадно нынче вырезают во всех столовых за все, даже самые постные блюда.

Вечером светло, мы роем огород во дворе. Теперь такая политика: газоны и сады во дворах превращаются в картофельные поля.

25 мая 1942 г.

Выходной день. Мой первый выезд на велосипеде. Вечером на своем “огороде” -четыре –на четыре посадили картошку, морковь, мак, укроп, настурцию .

18 мая 1942 г.

Работаю на двух автоматах. Позавчера вместо нормы в 240 сделал 500 болтов на одном автомате. Ирина на четвертом разряде и получает 500 рублей. Она еще получает стипендию в университете – 150 рублей в месяц. Денег нам постоянно не хватает. 300 –350 рублей в месяц мы отдаем маме на наше содержание. Таково, значит, финансовое положение.

16 июня 1942 г.

За все, за все благодарен я судьбе. Жизнь моя – сплошное вдохновение, это песня, эпос, мечта, это - сказочная быль. Я сам пишу, своею рукою, этот дивный эпос – мою жизнь. И, кроме того, я такими многочисленными и прочными связями привязан к миру, что их не может разорвать никакая смерть.

Почему я недавно с таким удовольствием мок под дождем? Потому что я люблю всякую стихию. Особенно бешеную радость вселяет в меня гроза. Тогда хочется кричать, греметь, как гром, летать . как молния, слиться с каждой каплей дождя.

26 июня 1942 г.

Записи скучны и однообразны. Сегодня хочется сказать о том, как плохо не иметь свободного времени, если хоть чуточку высыпаться, завтра явится необходимость пожаловаться на усталость и тоску.

8 июля 1942 г.

Мой блокнот! Нет, ни за что никому его не дам. Ни для чего он такого не предназначается. Служит мне будничную службу, а дольше –ему отставка. Стесняться мне нечего, а лгать – тем более. Так много накопилось у меня на душе, нужно всему дать отчет.

14 июля 1942 г.

18-часовой рабочий день в условиях военного времени. Новая железнодорожная магистраль строится руками трудящихся нашего города из Свердловска на Запад. После ночной смены, в 8 часов утра, посадили наш 240 цех на грузовики и отвезли в район стройки – место недалеко от Сортировочной станции. Каждому участку отвели свою норму. К часу дня первый участок норму выполнил: вырыл и на носилках вынес слой земли в 0, 5 м глубиной и 18 кв. м площадью. Только рабочие способны на такой подвиг. При объезде дали только по расплавленной мороженке и никакого обеда. Не было даже воды. Обратный путь проделали пешком. Уставать было некогда. Я рад, что нашелся человек и сказал, - это был наладчик Иванов: “Давыдов хорошо работал. Я думал, что он вообще больной, а как он управляется с киркой!”. И вечером опять на завод, благо, что еще с 11 часов вечера.

Были ли вы в Свердловске в 1942 году, работали ли там в военное время? Да, я был и работал!

14 июля 1942 г.

Насколько помню, усталость всегда преследовала меня, даже и при самой легкой жизни, и настоящее имя ей – вялость. Она, хотя и имеет корни в моем слабом физическом состоянии, однако в большинстве случаев проявляется как слабость моего характера, т. е. зависит от воли. Приятно бывает побеждать эту усталость. Так было, например, на субботнике.

8 августа 1942 г.

Страшная, жестокая битва идет на юге России. Немцы ворвались на Кавказ. В результате сокрушительного наступления немцы быстро захватывают один населенный пункт за другим. Не надо неофициальных сообщений и тайных шептаний о том, что кое–где наше отступление превратилось в бегство. Сами газеты бьют панику. Передовая “Правды” за 30 июля в истерике топая кричит, требует от фронта дисциплины и стойкости, т. е. того, что не хватает всякой беспорядочно бегущей толпе солдат. За 10 дней от занятия Ростова до боев за Армавир, германские войска прошли 230 км по прямой, на 230 км наши войска отступили. Никогда еще в эту войну для нас не было такого опасного положения. В Донбассе хозяйничают гитлеровцы, мы уже фактически отрезаны от кавказской нефти. Мольбы к союзникам второго фронта остаются тщетными. Второй фронт можно ждать до второго пришествия. Слишком мало утешения в многочисленных сообщениях о том, что народы США, Англии и др. стран демонстрируют и требуют военной помощи России. Твердые лбы неприспособлены реально представлять будущее. Наша гибель – их гибель, она шагает по трупам вслед за нашей отступающей армией на Кавказе.

10 августа 1942 г.

Не думайте, что все это пишется с легкой руки и как по маслу. В тяжелых противоречиях и отчаянной борьбе рождается каждое слово, каждая мысль. Я всегда ясно представляю себе своих критиков, так живо и отчетливо вижу их лица, что это почти доводит до галлюцинаций. В минуты моих “адских” вдохновений я один замыкаюсь где – нибудь, чтобы никто не видел сумашедшего, отчаянно жестикулирующего и спорящего с призраками. Я бываю жестоко избитым, израненным своими противниками, но все –таки не побежденным. Ничто не заставит меня молчать, не кричать на страницах своих тетрадей: “Нет, вы не убедили меня. Ваши доказательства ложны. Миром, от великого до малого в нем, от атома до человека, управляет сила, а не убеждение и мораль, не теория свободы, равенства и счастья; счастье – тормоз истории, и кто думает о грядущем счастье, тот мечтает о смерти, того сама природа предназначила к смерти! Я чувствую себя затравленным, хотя еще никто меня не задевал, так я почти не высказываю никому своих мыслей. Мой самый тяжелый враг – я сам.

12 августа 1942 г.

Семь часов утра. Нас будят тревожные вести! Не верь слухам! Не может быть, чтобы Сталин говорил, что, если в ближайшие два месяца с нашей стороны не произойдет ничего решительного, то советская страна погибла. Всем ясно, что положение сейчас гораздо труднее, чем прошлый год во время наступления на Москву. Но вы, обыватели – паникеры , не представляете, сколько еще скрытых сил есть в нашем государстве и в нашем народе! Война будет идти и осень и зиму, и дальше и потом!!

21 августа 1942 г.

18-го я прошел перерегистрацию. На следующий день был вызван в военкомат и получил повестку: явиться по вызову с вещами. Вчера и сегодня оформлял свой расчет на заводе № 37. Теперь готов и жду отправки. О моих ощущениях будет достаточно ясное представление, если я скажу, что чувствую себя абсолютно здоровым в духовном отношении. И никакая нелепица и ошибки прошлого поэтому меня не смущают. Для меня, как и для других , сбывается великая цель, которой предназначено, ради которой родилось и живет все наше поколение.

30 августа 1942 г.

Скорее бы осень, да учиться. Но все – таки я иду в армию – это не надо забывать. Военная школа, по всей вероятности: месяца три солдатской волынки, казенщина, и лишь после этого – фронт. И о нем не подумаешь с радостью или с печалью. Мир других измерений!

31 августа 1942 г.

Я заключаю и даю клятву. Вполне сознательно я стремлюсь к обострению всех противоречий моей натуры и моего существования, так, чтобы стал, и действительно станет, вопрос: все или ничего, жизнь или смерть! Мне не на что надеяться, кроме как на собственные силы. Предельное напряжение сил –воля, страсть и безумие, или смерть от разрыва сердца! Минута покорности течению может принести смерть, тихую и краткую. И несмотря ни на какое благоразумие!. Ко мне демоны: гордость, самонадеянность, коми-трагизм!

Был в филармонии на т.н. концерте художественного чтения. Некий Журавлев: советские поэты. Понравился Маяковский. Исполнение неважное.

4 сентября 1942 г.

Чарли Чаплин – “первый классик великого искусства кино” - в ряду борцов против фашизма.!

4 сентября 1942 г.

Полгода работы на военном заводе мне дают право сделать некоторые выводы относительно социалистической системы труда. Завод № 37 , эвакуированный из Москвы, на нашей свердловской земле родился, как легенда. За 15 дней было построено несколько цеховых зданий, установлены станки, налажено производство. Для выполнения самых трудных работ были привлечены в порядке дневного субботничества среди прочих трудящихся города и студенты УрГУ. Конечно, завод возник не на “пустом месте”, но здесь был маленький заводик им. Воеводина. Первое время рабочие совсем не имели выходных дней.

Что же я видел? Соцсоревнования, соцдоговора, стахановское движение. Каждый день в цехах вывешиваются сведения о выполнении месячного задания. Проценты и проценты. Вывешиваются и рекорды отдельных стахановцев. Они за день дают 2 – 3 и больше норм. Но я записываю то, что говорят : “Рекорды стахановцев компенсирует и даже побивает работа с прохладцей основной массы рабочих”. Гнилая организация тому виной. Все кричат о единоначалии. Его – то и нет у нас. Кто может сомневаться, что хорошая организация работы нормально, без подвигов, дает 150 % задания. Стахановцев очень мало, больше всего обыкновенных рабочих. Меня, любителя аналогий, это наводит на мысль о рабочей аристократии.

Стахановцы, действительно , зарабатывают много. Основная масса рабочих живет ничего. Они привыкли, мы все привыкли, что «ничего» - это хорошо. Для формирования стахановского движения ежедневно тратится уйма бумаги. До сих пор –единственный стимул стахановского движения – денежная заинтересованность. Рабочие не любят витийствовать и этого не скрывают .Одна стахановка нашего цеха прогремела на весь завод: мастер изобрел приспособление, позволяющее фрезеровать на одном станке очень много деталей. Он поставил свою «симпатию» Лизу Дружкову на несколько станков. Бегал с одного на другой, ставил фрезы, и в результате Лиза за один день сделала свыше 10 норм !! Мастера – в сторону! Молодежи- дорога! Лизу снимают фоторепортеры, пишут о ней газеты, дают орден. Мастер не в обиде. Стараясь скрыть свой восторг, он заявляет: « Я, конечно, очень рад за Лизу, что она получила орден и т.д. Но все-таки теперь я знаю, каких болванов награждает наше правительство».

Соцдоговор, всякий знает, простая бумажка, которой отделываются от политруководителей. Чтобы договор выполнялся, как говорят, надо, чтобы администрация взялась за это дело, не надеясь на самотек. И правда, когда все организовано, работа идет лучше. Все дело в организации.

Сколько я не видел заводских митингов, все проходят по одному трафарету: начальник произносит пламенную речь, выступают за ним заранее назначенные ораторы – рабочие и, запинаясь, по памяти говорят, вызывают друг друга на соцсоревнование.

7 сентября 1942 г.

Стремительное наступление немцев по главной ж/д магистрали Северного Кавказа: Ростов – Тихорецк_- Мин. Воды—Моздок – Грозный – Махачкала временно приостановлено. Ожесточенные бои идут в районах Моздока, Новороссийска и Краснодара. Стратегически же самым важным сейчас , самым опорным участком уже является не Кавказ, а Сталинград.

Итак, я отгулял свое время! Съездил в последний раз в лес, набрал букет и полный карман грибов. Последний раз завтра дома …Не успел сделать некоторых делишек, поэтому сердит немного. Утро вечера мудренее. Завтра увижу, что и как.

10 сентября 1942 г.

Камышлов. Изолятор военной школы. 8-го, в обычный из вечеров, за чаем, принесли повестку . 9-го - медкомиссия. И здесь пишут загадочные слова : “Годен по 1 группе, по 2 –й не годен” . Эта резолюция лишь повторяет заключение терапевта. Остальные врачи: глазник пишет – “годен с очками”, ушник делает замечание о хроническом в левом ухе. Мое направление в военную школу ставится под сомнение. Однако в военкомате решили послать. Окончательно решат здесь. Признают негодным – отошлют в распоряжение части , а там очевидно немедленно и рядовым. Но после школы – навсегда военный.

Военная школа. Свердловск, 1942 г.

Нас небольшая партия (6 человек) – все люди с образованием, за исключением одного. Ночь в изоляторе на полу, вповалку. Потом будут бани, комиссии, распределения. Говорят, все вещи отберут. Проблема! Мне – то наложили сколько смогли пищи и белья. Я сам взял несколько книжонок, кучу блокнотов и проч. Придется, очевидно, продавать “ с молотка”. Покупатели есть среди рабочих внутри казарменного городка. Вчера ночью объедался через силу сардинками и шоколадом с хлебом. Болит живот, сегодня не хочу есть.

Провожали меня на вокзале все трое: и папа, и мама, и Иринка. Мама немного расплакалась. Остальные бодры. Я все –таки сумел в эти дни создать обстановку. Для меня все конечно -сверх!!!. Есть любопытство ко всему и этого пока достаточно. Сейчас узнал, что означает для меня 1 категория – меня комиссия назначила в санчасть. Санчасть оказалась не назначением, а пунктом , где меня забраковали во второй раз. Тем хуже для меня! Сегодня вечером отправляют, да не в свой военкомат, не в Свердловск.

12 сентября 1942 г.

10–го вечером пятерых “забракованных” отправляют в Еланские лагеря. С улыбкой сказано : “Через недельку – две, если почувствуете себя выздоровившими, можете снова подать рапорт, и вас снова направят к нам”.

Ожидание на вокзале. Вокзалы нынче – скрещение всех военных дорог и коммуникаций. Сели на поезд. Через остановку - в Елани. На ощупь находим большую землянку – барак. Плотность населения – 3 чел . на кв. метр. Есть нары, земляной пол. Утром распределение люда. Мы попали в группу 60 70 человек, в которой лишь 5 – без судимости. Размещаемся в землянке, писарь описал всех присутствующих. Первым номером пошли резать дерн. Затем дали дневной паек – горсть сухарей, кусок соленой рыбы и горстку сахара. Командир : какой –то весь шелковый, ласковый, весь, как зверек, с императорской фамилией –Романов. Судился за мелкое жульничество, сидел 3 года. При раздаче еды : - Ребята, зря не косить! Бесполезно: все свои. Однако пять порций сухарей потерялись. По моей инициативе порции были восстановлены путем самоурезывания. Здесь они перевоспитываются, ибо на них действуют политически!

Уральцы отправляются на фронт. Свердловск, 1943 г.

13 сентября 1942 г.

11-го вечером всю “команду” разбивают по частям. Меня присоединили к 1924 году и имеющим некоторое (с 6 –7 кл.) образование. Т. о. я попал на курсы младших командиров.

12– го с пяти утра разбужены и вскоре идем в подсобное хозяйство. (1-й учебный батальон). Оно километров в 8-ми от лагеря. До обеда таскали березины. С обеда рыли картошку , и тут я, вспомнив старинку, показал “класс” работы. Вечером – концерт и “живые бабы”. На другой день с 5 часов утра – картошка. Столовая в подсобном хозяйстве –в сарае ямы, в них козлы и на крючках крепятся котлы. Мешают ведром на палке и черпают. Чашки никогда не моются (не потому, что некогда или некому, -это считается излишним.

21 сентября 1942 г.

1-й учебный батальон. Пока 6 рот. Наша – 5-я. Наши мл. командиры уже некоторые были на фронте (сержант Воронцов). В служебном отношении они лишь добрые малые, никакой командирской строгости к нам, никакого порядка в личных делах и поведении у фронтовиков нет. Остальные сержанты, после курсов, ученически подтянуты. Диктатуры командиров нет. Нет боевого духа. Похоже на игру. Подготовка бойцов из рук вон плоха. Подготовка командиров тем паче.

Вот наш день. Разбудили в 5. Зарядка – в строю бегом туда – сюда. Сразу на завтрак. Качество пищи отнюдь неплохое, но мало. Сразу идем строем на учение. Выходим на поле. До 1 ч. дня достаточно времени, чтобы погонять нас. В столовую обедать едва волочим ноги. Обед – на первое капустные щи, второе – ложка вермишели. После обеда – сразу на работу – рыть котлованы. До ужина. Хлеба в день в общем 650 грамм. Вполне однообразно, не нарушая общий строй рутины , обучение бойцов ведется по устаревшим уставам. Старые программы с их уклоном в сторону пули и штыка. 19 –го - митинг по поводу дезертира Обожина.

Вот оно – человеческое стадо! Раньше я много понапрасну терял времени, чтобы теоретически разгадать психологию так называемой безынциативной, тупой и безвольной толпы. Практически это достигается просто.

Второй день с 6 утра и до 1 час. Дня нас гоняют на учении до седьмого пота. Скудно пообедав, идем мы на работу - надо со станции до лагеря ( 3-4 ум) протащить два раза на плечах тяжелые бревна. А после этого, тебе, доведенному до полуобморочного состояния, командуют смирно и равняйсь!. Как жалок ропот и угрозы усталой толпы. Сытый и бодрый командир может безнаказанно оскорбить любого.

24 сентября 1942 г.

Сегодня работаем с самого утра. Пришлось три раза сходить в лес и обратно. Итого 18 км. В столовой вместо хлеба дали сухари. Всю дорогу рассказывали чудеса о положении в армии до войны. А ночью вчера не спали – искали пропавшего на 8 часов из палатки Христофорова. Сейчас он в трибунале.Шли лесом. На привале увидели капустное поле. Одни кочерыжки. Все накинулись, как саранча.

25 сентября 1942 г.

Кто мы? Что мы? Куда мы? Со знание подавлено этим каторжным трудом. С утра до вечера все одно и то же. Под конец люди становятся идиотами, командиры – зверями.

27 сентября 1942 г.

Направление в военную школу из перспективы становится миражом. На днях 1922 – 1924 гг. отобрали для медосмотра, но через час все отменили. Вчера – общеполковое комсомольское собрание. За месяц в полку 8 дезертиров. Приказ Сталина № 130 “Об овладении военной техникой”. Фигурирует формула –изучение военного дела происходит без учета опыта отечественной войны. Приказ № 227 : о военной дисциплине, выдержке и стойкости. За наступающими войсками теперь идут военные ополчения.

Из письма от 25 августа 1943 г.

Родимая моя маты! (Люблю тебя называть таким именем, как – то звучит особенно тепло.) Дорогой папа! Милая Иринка! Год, целый год! Но теперь мы привыкли к разлуке, да и ждать стало веселее. «Жить стало лучше, жить стало веселее». Освобожден Харьков, наши прут и прут поганого басурмана. Сегодня прорабатывали- я сам читал всей роте, Постановление СНК и ЦК ВКП(б) о мерах по восстановлению сельского хозяйства в освобожденных районах. Вы бы знали, с какой радостью и с каким воодушевлением слушали наши мужички! У нас – половина нацменов, но это понимали все.

Мы еще не воюем, мы близко около фронта и наслаждаемся грохотом нашей артиллерии, любуемся зрелищем горящих и падающих немецких самолетов. Мы готовы. Давненько я уже не воевал… Еланский лагерь в Свердловской области, маршевая рота; зиму я комплектовался в Н-ской дивизии; в январе прибыл на передовую и 12 января принял участие в начале знаменитой битвы за прорыв блокады Ленинграда. Мне не удалось дойти до конца, я был ранен вечером 12 января. Ряд госпиталей Ленинградской области, батальон выздоравливающих; и вот я снова комплектуюсь, попадаю в школу младших командиров и ,наконец, определяюсь туда, где я теперь есть.

Не сегодня – завтра - в бой. На наших знаменах написано: «Ленинград», на наших танках обозначен маршрут : «Ленинград – Берлин». Будьте спокойны за меня, мои дорогие. Я приеду домой, опять снова заживем нашей мирной, привычной жизнью. Как хочется работать, строить! Милый Свердловск мне снится по ночам и наш «домик» и все прочее. Победа близка, но предстоит еще суровая ,упорная борьба. Не надо закрывать глаза на опасности. Все же, черт возьми, сердце ликует. Пока. Ваш Женя.

Публикуется с сокращениями по книге Евгений Давыдов. 1920 - 1944. Дневники и письма - Екатеринбург: Из-во Уральского университета, 2005