Деятельность В. Н. Татищева на Урале в 20-х годах XVIII в.

Весной 1720 г. Россия стояла на пороге мира. Северная война, длившаяся два десятилетия, была решена в пользу России, хотя потребовалось еще более года упорной борьбы, чтобы принудить Швецию к миру. Перед страной, прочно завоевавшей выход в Балтийское море, открылись большие возможности для расширения торговли с европейскими государствами. В этот период правительство Петра I приступило к осуществлению ряда мер в области экономической политики. В 1719 г. была опубликована Берг-привилегия, которая с целью привлечь частный капитал в металлургическую промышленность провозгласила в известной мере принцип свободы в разработке рудных богатств и предоставила определенные права владельцам предприятий вне зависимости от их сословной принадлежности. Были учреждены Берг-, Мануфактур- и Коммерц-коллегии, главная задача которых состояла в том, чтобы содействовать развитию крупной промышленности и торговли, отменена монополия казны на торговлю многими товарами, стала осуществляться более жесткая протекционистская политика. Таковы некоторые шаги, которые предприняло правительство в конце войны и в ближайшие годы после ее окончания для укрепления экономического потенциала страны. В этой связи следует рассматривать и усилия, предпринятые для форсированного развития металлургической промышленности на Урале с тем, чтобы обеспечить не только растущие потребности страны в железе, но >и его экспорт на европейский рынок. Казна нуждалась также и в меди, потому что в первой четверти XVIII в. стала практиковаться чеканка медной монеты, которая получила широкое хождение. Между тем Урал был единственным известным в то время районом в России, где имелись богатейшие залежи медной руды.

Война со Швецией обусловила энергичное развитие Северо-Западного металлургического района. И хотя производство железа здесь стоило дорого и по качеству оно уступало уральскому, правительство Петра I уделяло большое внимание увеличению мощности Олонецких заводов (поставлявших пушки, оружие и разные припасы для армии и флота) вследствие их близости к театру военных действий и к новой столице - Петербургу. Однако и в этом районе, и в центре страны природные ресурсы (руда и лес) быстро истощались. В. И. Геннин писал, что в начале 20-х годов XVIII в. при Олонецких заводах "лес уже отдалел и руда железная начала пресекатца"

Огромные запасы железных и медных руд, леса и других природных ресурсов, удобные водные пути, связывающие Урал с центром страны и Петербургом, наличие рабочей силы, относительно недорогой рынок труда вследствие дешевизны "харчей и протчих потребностей" превратили Урал вскоре после войны в ведущий металлургический центр страны. В развитие этого района казна, а впоследствии и частные предприниматели вкладывали большие капиталы. Сюда же были направлены наиболее квалифицированные кадры инженеров и мастеров.

Подъем уральской металлургии в первой половине XVIII в. связан с именами наиболее выдающихся деятелей в области горнозаводской промышленности России. Строительством заводов на Урале руководил сначала В. Н. Татищев, затем В. И. Геннин, которого в свою очередь сменил Татищев.

Назначение Татищева

В январе 1720 г. Берг-коллегия решила послать на Урал группу специалистов. В течение января-марта был уточнен ее состав и определены задачи. Тогда же (приговор коллегии от 11 января 1720 г.) в Сибирскую губернию для сбора сведений о казенных заводах, находившихся в ведении губернских властей, был направлен кабинет-курьер Илья Голенищев-Кутузов. В мае от него в Берг-коллегию поступили сведения о состоянии Уктусского завода и образцы руд. После выполнения своего поручения Голенищев-Кутузов был определен руководителем Нерчинских сереброплавильных заводов.

Неизвестный художник. Портрет Василия Никитовича Татищева. Начало XIX в.

В состав группы вошли: В. Н. Татищев, берг-мейстер И. Ф. Блиер, берг-шрейбер И. Ф. Патрушев, берг-гауер П. Бривцын, 2 рудоискателя - Прокофий Сталов и Лаврентий Зуев, 4 ученика Московской артиллерийской школы, которых Татищев должен был выбрать в Москве и взять с собой для обучения "науки рудному делу". Включенные в группу штейгер Олонецких заводов Г. Шейнфельт и "комиссар Сибирской губернии" Иван Тряпицын на Урал не попали: первый умер в пути, второй не был туда послан. В Москве в группу были включены еще три человека: рудоискатели Никон Шаламов, родом из Кунгура, и томские жители Степан Костылев и Федор Комаров, которые обнаружили в Томском уезде медную и серебряную руды.

Жизнный путь Татищева до назначения на Урал

В момент назначения на Урал Василию Никитичу Татищеву было без малого 34 года. О его жизненном пути до 1720 г. сохранились крайне скудные сведения. Позднее он много и часто писал о своей государственной деятельности в 1720-1745 гг., насыщенной драматическими событиями. Но о прожитых годах до этого времени он вспоминал редко. Может быть, потому, что его военная карьера не очень сложилась и он не чувствовал к ней особого призвания. Вообще Татищев отдавал предпочтение гражданской службе и ценил ее значительно выше, чем военную, и тем более придворную, к которой относился отрицательно, считая ее мало полезной для государства. В 1734 г. в духовном завещании, которое должно было служить напутствием сыну в жизни, Татищев писал: "...всяк безспорно сказать может, что гражданская услуга в государстве есть главная, ибо без добраго и порядочного внутреннего правления ничто в добром порядке содержано быть не может", и она требует "гораздо более памяти, смысла и рассуждения", нежели военная.

Василий Никитич родился 19 апреля 1686 г. в Пскове. Отец его Никита Алексеевич принадлежал к средним слоям потомственного дворянства. В 1697 г. он принимал участие в строительстве Азова, Таганрога и других крепостей на юге. Татищевы находились в родстве с царицей Прасковьей Федоровной Салтыковой, женой Ивана, старшего брата Петра I. В 1693 г. Иван и Василий были пожалованы в стольники и взяты ко двору Ивана Алексеевича. Хотя придворная "служба" длилась недолго и окончилась со смертью Ивана в 1696 г., братья Татищевы и впоследствии сохраняли близость к царице. Позднее Василий Никитич очень образно описал нравы и суеверие людей, окружавших царскую вдову. "Двор царицы Прасковий Федоровны от набожности был госпиталь на уродов, юродов, ханжей и шалунов. Междо многими такими был знатен Тимофей Архипович, сумазбродной подьячей, котораго за святого и пророка суеверцы почитали, да не только при нем, как после его предсказания вымыслили. Он императрице Анне, как была царевною, провесчал быть монахинею и называл ее Анфисою, царевне Прасковий быть за королем и детей много иметь. А после, как Анна императрицею учинилась, сказывали, якобы он ей задолго корону провесчал",- с иронией писал Татищев. Вспоминает он и о "пророчестве" подьячего в отношении самого себя. В 1722 г. перед отъездом на Урал Татищев зашел проститься с царицею Прасковьей. Она спросила Тимофея Архиповича, скоро ли вернется Василий Никитич. Подьячий, не любивший Татищева за то, что он высмеивал его предсказания и не был суеверен, ответил: "Он руды много накопает, да и самого закопают".

Братья Татищевы - Иван, Василий и Никифор - получили, по-видимому, домашнее образование. Во всяком случае, в источниках нет упоминаний об их учебе в школах, созданных в начале XVIII в., или о посылке их для обучения за границу, что было довольно обычным делом в то время. Первые документальные известия о Татищеве содержатся в источниках, отражающих его военную службу. В 1704 г. Иван и Василий были зачислены в Азовский драгунский полк. Василий Никитич участвовал во взятии Нарвы в 1704 г., в Полтавской битве 1709 г., сыгравшей решающую роль в победе России над Швецией в Северной войне, в Прутском походе 1711 г. В конце 1712 г. он был послан за границу для изучения инженерного дела, артиллерии и математики, где пробыл с перерывами 2,5 года и вернулся в Россию в марте 1716 г. Ему приходилось бывать в Берлине, Дрездене, Бреславле (ныне Вроцлав).

Хорошо известна разносторонность интересов и занятий Татищева. Но энциклопедизм этого несомненно богато одаренного от природы человека, который поражает всех знакомящихся с его творческой деятельностью, был результатом настойчивой и упорной учебы в течение всей жизни. В его библиотеках - ив той, которую он подарил Екатеринбургской горной школе после отъезда с Урала, и в той, каталог которой опубликован П. П. Пекарским,- имелись книги на разных языках по самым различным отраслям знаний. Как свидетельствуют собственноручные надписи Татищева на книгах, обнаруженных сравнительно недавно в фондах Свердловского краеведческого музея, он покупал книги везде, где ему приходилось бывать: в Германии, Польше, на Аландских островах, в Швеции, Дании и, конечно, у себя на родине. Артиллерия и инженерное дело, механика и геометрия, история, география и философия, горное дело, минералогия и геология - таков неполный перечень наук, которые привлекали внимание Татищева до его первой поездки на Урал.

Весной 1716 г. Татищев по распоряжению генерал-фельдцейхмейстера (начальника артиллерии) Я. В. Брюса был переведен в артиллерийский полк с прежним чином поручика и жалованьем в размере 12 руб. в месяц. Хорошая военная подготовка, разностороннее образование выделяли Татищева среди других офицеров. С этого времени вплоть до начала 1720 г. Татищев выполнял различные поручения Брюса.

Яков Вилимович Брюс, шотландец по происхождению (его родители поселились в Москве в конце 40-х годов XVII в.), родился и вырос в России. Он являлся одним из видных сподвижников Петра и занимал высокие должности начальника артиллерии (одним из создателей которой он был), президента Берг-коллегии и сенатора. Брюс обладал обширными познаниями в математике, физике, астрономии и географии, владел несколькими европейскими языками. Татищев, в судьбе которого он сыграл большую роль, высоко ценил его достоинства, называл своим патроном и благодетелем и до конца дней своих чтил его память. Василий Никитич характеризует Брюса как человека "высокого ума, острого разсуждения и твердой памяти", отмечает его верную службу России и большие заслуги, бескорыстие и доброжелательность ("будучи... у государя в великой милости, никого ни малейшим чем преобидел, но всякому искал любовь и благодеяние изъявить"). Татищев подчеркивает также, что после смерти Петра I в сложных условиях обострившейся борьбы за власть Брюс сумел сохранить независимое положение и не примкнул ни к одной из враждовавших группировок "и от обоих в любви и поверенности пребывал".

В январе 1717 г. Татищев руководил постройкой Оружейного двора в Петербурге. Весной того же года он был послан в Гданьск и Торунь, где занимался вопросами, связанными с ремонтом материальной части полковой артиллерии пехотных дивизий А. И. Репнина и А. А. Вейде, обеспечением обмундированием личного состава. Одновременно он выполнял ряд частных поручений Брюса (закупка лимонных и апельсиновых деревьев, семян, вина, скульптур, различных книг и др.). На этот раз Татищев пробыл за границей почти пять месяцев, в течение которых вел регулярную переписку с Брюсом. Сохранилось 15 писем за период с 10 мая по 23 сентября 1717 г. Это первые из дошедших до нас письма Василия Никитича. В них он сообщал о ходе выполнения возложенных на него задач и о различных новостях. Так, письма содержат интересные сведения о захвате шведами английских, голландских и польских торговых кораблей, о победе цесарских войск над турецкими и взятии ими Белграда, о мерах, принимавшихся русским командованием, чтобы заставить гданьский магистрат прекратить сношения и торговлю со Швецией до окончания Северной войны и выплатить крупную сумму денег за ущерб, причиненный интересам России, и т. д. Деятельность Татищева получила высокую оценку генерала А. И. Репнина, который писал Брюсу, что Татищев - "человек добрый и дело свое в моей дивизии изрядно исправил, истенно никогда так [не] было, за что благодарствуем".

По возвращении в Петербург Татищев обратился к начальству с ходатайством о повышении чина. Согласно закону 1714 г., он должен был держать экзамен перед офицерами полка. Они засвидетельствовали, что поручик Татищев "верно и ревнительно служит как доброму офицеру принадлежит. И по службе, и по искусству артиллерии", а также потому, что "в рисованье артиллерийских чертежей искусен же, достоин перемены чина". 31 декабря 1717 г. Брюс утвердил ходатайство и свидетельство офицеров полка, и Татищев был переведен в капитан-поручики с жалованьем 15 руб. в месяц.

Брюс, ценивший в Татищеве ум и образованность, энергию и распорядительность, интерес к научным занятиям, вполне доверял ему. Во время Аландского конгресса 1718-1719 гг., на котором велись переговоры со Швецией о мире, Татищев находился при руководителе русской делегации Брюсе в качестве офицера связи. Он возил бумаги Брюса в Петербург и по его поручению лично докладывал Петру I о ходе дел на конгрессе. Очевидно, во время бесед с царем Василий Никитич затронул вопрос о необходимости проведения межевания земель в России и составления ландкарт, а в марте 1719 г. подал об этом представление в Кабинет.

Татищев проявлял большой интерес к текущему законодательству и неплохо ориентировался в нем. Во всяком случае, в период своей деятельности на Урале он обнаружил хорошее знание законов и делопроизводственной документации, что неоднократно отмечали и Берг-коллегия и В. И. Геннин, под началом которого он работал во второй половине 1722 и в 1723 г. Брюс, зная склонность Татищева к административной деятельности, рекомендовал царю его кандидатуру, когда возник вопрос о том, кого послать на Урал. Петр согласился и именным указом от 23 января 1720 г. утвердил назначение Татищева. Вскоре последовало повышение в чине. Василий Никитич был утвержден капитаном артиллерии.

Иоганн Фридрих Блиер

В отличие от Татищева, впервые столкнувшегося с горнозаводской промышленностью, Блиер и Патрушев были опытными горными специалистами. Иоганн Фридрих Блиер прибыл в Москву в 1699 г. из Саксонии и на протяжении 20 лет вел поиски рудных месторождений в разных районах России - центральном и северном (Олонецком), на Кавказе, Урале и в Сибири. Иван Федорович Патрушев совместно с Блиером вел разведку медной и серебряной руды в Олонецком уезде, более 10 лет был дозорщиком в Приказе рудных дел. Но ни Блиер, ни Патрушев, как уже отмечалось, не являлись специалистами в доменно-литейном производстве. По словам В. И. Геннина, Блиер в "заводских делах" был "незаобычаен". Оба они были намного старше Татищева и к тому же больными людьми. Особенно плохо чувствовал себя Патрушев. Много лет назад, когда он вез в Москву с Олониа медь, на него в пути напали разбойники - слугу убили, а самого сильно искалечили ("били смертным боем и голову изрубили"). Позже, во время пожара в Москве, один из кирпичей взорвавшегося гранатного двора перебил ему правую руку, которая с тех пор стала сохнуть. Вскоре после приезда на Урал, в Уктус, в конце 1720 г., Патрушев совсем занемог, работал по нескольку часов в день, а больше лежал. В конце 1722 г. он обратился к В. И. Геннину, сменившему Татищева, с просьбой освободить его от всех дел, ибо, писал он, "я от многих, посылок, и от бою разбойнического и увечья всегда в болезни, и от старости, и от многих печалей уже беспамятен, да и к письму неспособен". Из сказанного следует, что вследствие ограниченности своего опыта Блиер и Патрушев не могли оказать большую помощь Татищеву, особенно в делах, связанных с реконструкцией старых и строительством новых заводов.

Берг-коллегия поставила перед Татищевым и Блиером следующую задачу: найти месторождения медной и серебряной руды в Сибирской губернии, построить заводы и начать выплавку меди и серебра. В инструкциях, которые были им даны, уточнялись обязанности каждого из них. На Блиера возлагалось техническое руководство всеми горнозаводскими работами (поиск, добыча, плавка руд). Татищев отвечал за административно-финансовую сторону и материальное обеспечение . Хотя формально им были предоставлены одинаковые права и впоследствии многие донесения в Берг-коллегию, как правило, подписывались и Татищевым и Блиером, фактически руководителем являлся Татищев. От него исходили наиболее важные предложения и решения. Надо сказать, что с самого начала совместной деятельности Татищева и Блиера между ними сложились отношения взаимного уважения и приязни. С большим уважением относился к Татищеву и Патрушев. Позже, во время следствия над Татищевым (о чем будет сказано ниже), Блиер и Патрушев полностью поддерживали его, всячески старались помочь ему оправдаться и отводили все поклепы, возводимые на него заводчиком Демидовым, который не хотел признавать ничьей власти на Урале.

Поскольку инструкция носила общий характер, у Татищева при ознакомлении с ней возник ряд вопросов к Берг-коллегии. Главный из них - о рабочей силе на рудниках. Остальные касались более частных дел (принимать ли на службу шведских пленных, знающих горнозаводское дело, где брать провиант, как поддерживать связь с Берг-коллегией: через воевод или нарочных - и т. д.?). Для работы ' на рудниках Берг-коллегия рекомендовала использовать "прежних рудных служителей" и, сверх того, нанимать вольнонаемных людей из государственных или монастырских крестьян. Имея в виду возможность приписки крестьян к предприятиям, которые будут построены, коллегия предложила Татищеву выяснить, не расположены ли поблизости от них государевы или монастырские вотчины, сколько в них дворов и какая сумма сборов поступает.

Воеводам провинций Казанской и Сибирской губерний были посланы указы из Берг-коллегии, чтобы они во всем оказывали помощь Татищеву и Блиеру. Так как коллегии было известно, что башкиры препятствуют поискам и добыче руд на своих землях, она обратилась в Коллегию иностранных дел с просьбой снабдить Татищева грамотой с государственной печатью и переводом ее на татарский язык. Грамоты из этой коллегии, а затем и Сената были посланы башкирам. В них содержался призыв к башкирам не чинить "запрещения и никакой противности в сыскании руд", а, напротив, оказывать в этом деле "всякое вспоможение".

Впрочем, следует сказать, что практическая значимость указанных документов была невелика. Воеводы мало считались не только с коллежскими, но даже с сенатскими указами. Впоследствии, когда на Урал был послан Геннин, он попросил, чтобы ему дали указы к местным властям за собственноручной подписью царя, ибо только в этом случае (с Петром I шутки плохи) он надеялся на быстрое, безволокитное исполнение своих требований. Но и при наличии именных указов Геннину (а он был в чине генерал-майора) не всегда удавалось добиться от местных властей требуемой помощи. Например, соликамский воевода кн. Вадболь-ский, несмотря на требования и угрозы Геннина, так и не .выделил людей для строительства Пыскорского медеплавильного завода. Правда, в результате жалобы Геннина царю Вадбольский был отстранен от своей должности. Местные власти абсолютистского государства, особенно в таких отдаленных районах, как Урал и Сибирь, вели себя довольно независимо по отношению к центральным органам и не спешили с выполнением предписаний свыше. Что касается башкир, то на них грамота Коллегии иностранных дел (а позже и Сената) не возымела действия. Они упорно не желали допустить постройки рудников и заводов на своих землях, и Татищев впоследствии не один раз сообщал об этом в Берг-коллегию.

Состояние горной промышленности на Урале

В конце мая 1720 г. Татищев, Блиер и сопровождавшие их лица отправились из Москвы и прибыли на Урал, в Кунгур, 30 июля 1720 г. В Кунгуре они осмотрели строения, оставшиеся от прежнего казенного медеплавильного завода, окрестные рудники и шахты, разослали местных рудоискателей в уезд и Башкирию для поисков новых месторождений медной руды, затребовали сведения об Уктусском и Алапаевском казенных заводах. Глазам Татищева и Блиера предстала печальная картина разрушений: от завода на речке Мазуевке почти ничего не осталось, шахты и рудники были завалены и затоплены водой.

Автограф Татищева на французской грамматике. Кунгур, 21 октября 1720 г.

В результате поисков в окрестностях Кунгура было обнаружено много мест, где имелась медная руда, но она залегала гнездами, и запасы ее в каждом месторождении были незначительны. "Здешние руды все в песке и постоянства... не имеют",- писал Татищев. На первое время он определил к копке руды тех людей, которые были в его распоряжении (10 человек). Чтобы организовать шире фронт работ, Татищев решил прибегнуть к труду вольнонаемных людей. Однако, несмотря на трехкратное объявление, желающих было мало. Объяснялось это тем, что прежние управители завода, привлекая крестьян Кунгурского уезда к работе, большей частью не платили им. В результате такого произвола и других притеснений многие крестьяне этого уезда, по словам Татищева, бежали в Сибирь. Естественно, что население не доверяло и новому начальству и не сразу откликнулось на его призывы.

Татищев предложил Берг-коллегии приписать к "горным делам" свыше двух десятков деревень Кунгурского и Уфимского уездов, расположенных в 40-70 верстах от Кунгура, рассчитывая использовать их население на заводских работах. Как представитель бюрократии абсолютизма, необходимость этой меры он объяснял тем, что среди башкир "многие воровством промышляют и от начальства удалены" (до Уфы 700 верст). К тому же от этой меры "можно надеяться казне лучшего прибытка". Берг-коллегия, опасаясь, по-видимому, нового взрыва недовольства башкир, не согласилась с Татищевым и разрешила ему приписать к горным делам только тех башкир, которые "сами пожелают". Таковых, конечно, не нашлось.

Осмотр рудных месторождений Кунгурского уезда и проба медных руд, произведенная Блиером, показали, что наиболее выгодно вести разработку на р. Мулянке. В 1720- 1722 гг. по распоряжению Татищева и Блиера здесь развернулась работа, и к осени 1722 г. было накопано несколько тысяч пудов медной руды. Однако учитывая особенности залегания руды и нахождение ее в мягкой песчаной почве, что делало доступным копку ее местными крестьянами, Татищев решил организовать покупку руды. Такой способ он считал более выгодным для казны, чем добычу наемными людьми. Образцы руд с указанием цены за пуд разослали по уезду и всем жителям объявили, что за сданную руду им будут платить "по доброте оной деньги". Предложение Татищева было одобрено Берг-коллегией, но реализация его началась фактически при Геннине.

Берг-советник Михаэлис, посланный коллегией на Урал (он прибыл в Куыгур в начале января 1722 г.), после отъезда Татищева в январе 1722 г. в Москву распорядился, несмотря на возражения Блиера, прекратить работы на Му-лянке на том основании, что "руды здесь бездельные". Геннин, которому Татищев обстоятельно рассказал о положении дел, приехав в Кунгур в начале октября 1722 г. и осмотрев рудники на Мулянке, приказал возобновить работы. В донесении Берг-коллегии он писал, что на Мулянке "руды медной песчаной знатное число... и оную без великого труда добывать и с прибылью плавить можно". Геннин своим практическим умом сразу же оценил выгоды от предложения Татищева и приступил к его осуществлению. Сообщая Петру I 25 ноября 1722 г. о своем решении покупать медную руду у жителей Кунгурского уезда, ибо это выгоднее для казны, чем добывать ее наемными людьми, Геннин не упомянул, что эта мысль принадлежала Татищеву. К концу 1723 г. на Мулянском руднике было добыто 24 тыс. пудов руды и 12 тыс. куплено у крестьян. Эти запасы сделали возможным ввод в действие в начале 1724 г. казенного медеплавильного завода на речке Ягошихе, притоке Камы, строительство которого началось в 1723 г.

В. Метенков. Река Исеть близ ст. Уктус

Закончив дела в Кунгуре, Татищев и Блиер отправились на Уктусский казенный завод, куда прибыли в ночь с 29 на 30 декабря. Этот завод стал главным местопребыванием Татищева и учрежденного здесь горного начальства, ведавшего управлением уральскими заводами. Членами его, кроме Татищева, были Блиер, Патрушев, а затем и Казне на Урале в 1720 г., т. е. к приезду Татищева, принадлежали три завода: Каменский, Алапаевский и Уктусский. Об основании и работе Каменского завода за первые 20 лет его существования подробные сведения приводятся в работе С. Г. Струмилина. Строительство Нижне- и Верхне-Каменского заводов, по существу представлявших собой одно предприятие, начатое в 1700 г., было завершено в 1704 г. Нижне-Каменский завод имел плотину, две домны, две молотовые, "свирельню для пушечного сверления", кузницу, амбары и другие постройки; Верхне-Каменский - запасную плотину, две молотовые и различные складские помещения. В первый период Северной войны наряду с производством железа завод изготовлял много военных припасов. Весной 1719 г. от полой воды была полностью разрушена плотина, и ее починка обошлась в 895 руб. В 1720 г. на Верхне-Каменском заводе сгорели обе молотовые фабрики, и, хотя они были восстановлены в том же году, ковка железа началась только со следующего года. За 1716- 1719 гг. Каменский завод произвел 46701 пуд железа, или в среднем 11 675 пуд. в год.

Сведения об Алапаевском заводе, основанном в 1704 г., очень скудны, ибо во время пожара в декабре 1718 г. вся документация сгорела. Завод - две домны, плотина, две молотовые, "фурмовая фабрика", "свирельня для сверления пушек" и другие постройки - был восстановлен в 1719 г. В 1718 г. на нем было выковано 6,8, а в 1719 г.- 7,8 тыс. пуд. железа.

Уктусский завод, пущенный в конце 1704 г. (строительство его велось два года), сначала был железоделательным. С 1713 г. после постройки плавильной печи он стал выпускать и медь. В 1718 г. завод сильно пострадал от пожара. Летом 1718 г. из Тобольска на завод был прислан комиссар Тимофей Бурцев, под руководством которого к концу 1719 г. были заново построены две доменные печи, две молотовые, плавильня, кузница, "светлица, где делают мехи", амбары для хранения припасов и провианта. В 1716- 1719 гг. завод изготовил 17,5 тыс. пуд. железа, или в среднем 4,4 тыс. пуд. в год. Низкая производительность за эти годы объясняется тем, что во время восстановления завода после пожара (1718-1719 гг.) на нем было выковано всего 3944 пуда железа (1244 пуда в 1718г. и 2700 пуд. в 1719г.). Из приведенных данных видно, что производительность маломощных казенных заводов была очень небольшой. В среднем за последние четыре года, до назначения Татищева на Урал в 1720 г., товарная продукция казенных заводов составляла 23,9 тыс. пуд. железа в год, или примерно в 4 раза меньше, чем уральских заводов Демидова. Невьянский доменный и два молотовых - Шуралинский (1716 г.) и Бынговский (1718 г.), работавшие на чугунном литье Невь-янского завода, выковали в 1718-1719 гг. в среднем более 90 тыс. пуд. железа в год.

Казенные заводы на Урале произвели на Татищева и Блиера безотрадное впечатление. Уктусский завод построен на неудобном месте, домны и молоты летом и зимой из-за недостатка воды простаивают по нескольку месяцев. Поэтому, считали они, на этом заводе "невозможно никоим образом размножения учинить". Алапаевский завод, писали они в Берг-коллегию, "обрели мы весьма в худом состоянии": лари все текут, молоты вследствие недостатка воды не работают, домны стоят, ибо нет угля и руды. К заводу приписаны 8 слобод Верхотурского уезда, но крестьяне "за дальнею ездою", главным же образом потому, что работа не идет им в зачет всяких податей, никого не слушают и отказываются ехать на завод. Примерно так же оценивали они состояние Каменского завода. Перестройка, отмечали Татищев и Блиер, потребует "немалого труда и времени".

Татищевский проект постройки на р. Исети крупнейшего в стране металлургического завода

В результате ознакомления с состоянием и местоположением казенных заводов Татищев пришел к выводу, что на базе этих заводов, даже если их реконструировать и расширить (на что потребовались бы большие затраты), не удастся быстро увеличить производство железа. Более выгодно было построить новый крупный завод. Место для завода, богатое лесом и рудой, было выбрано после совета с мастерами и тщательного осмотра ближайшей округи на берегу полноводной реки Исети, примерно в 7 верстах от Уктуса. 6 февраля 1721 г. Татищев послал обширное донесение в Берг-коллегию, в котором просил разрешения начать строительство и поставил ряд вопросов, связанных с постройкой и эксплуатацией будущего завода. Одновременно он обратился с личным посланием к президенту Берг- и Мануфактур-коллегии Я. В. Брюсу. В нем он разъяснял и более подробно развивал основные предложения, изложенные в донесении Берг-коллегии.

Вопрос о строительстве завода на Исети, положившего начало будущему Екатеринбургу, подробно исследован в литературе, поэтому мы кратко остановимся на сущности предложения Татищева и реакции на него Берг-коллегии. На новом заводе Татищев предполагал установить 4 домны и 40 молотов, из них, по его мнению, 20 могли бы работать в "самую сухую погоду". Производительность завода должна была составить 150-200 тыс. пуд. железа в год. Завода подобной мощности в то время не было ни в России, ни в Европе. Татищев был намерен организовать и передельные производства: стальное, проволочное, жестяное, дощатого железа и др. По предварительным расчетам Татищева, затраты на строительство не должны были превысить 25 тыс. руб.

Он просил Берг-коллегию приписать к казенным заводам Кунгур с уездом, а доходы их определить на "расход горной", прислать различных мастеров, разрешить нанимать вольных людей ("мастеров разных потребных ремесел и работников"), обещав им, что они будут освобождены от солдатской и матросской службы, если останутся на заводе. Необходимость приписки Кунгура Татищев мотивировал не только нуждами казны, но и просьбами жителей. В случае приписки они избавятся от поездок по судебным делам в Петербург и Вятку (Кунгур входил в Вятскую провинцию), которая находится в дальнем расстоянии от Кунгура (500 верст).

Татищев стремился убедить Берг-коллегию и Брюса в том, что успешное строительство и эксплуатация нового завода невозможны без присылки специалистов. Наиболее квалифицированные кадры имелись на Олонецких заводах. Именно оттуда Татищев считал необходимым командировать на Урал "добрых мастеров" как в области строительного и литейного дела, так и передельного производства. При наличии хорошего мастера, писал он, из уральского железа можно делать сталь дешевле и лучше шведской или английской. Если будут специалисты, то здесь можно организовать также производство часов, мелких металлических изделий (ножей, ножниц, различного инструмента), жести, проволоки и т. п. Развитие металлообрабатывающей промышленности наряду с металлургической позволит вывозить с Урала не только железо, но и готовые изделия, что значительно выгоднее.

Необходимость широкого использования вольнонаемного труда Татищев обосновывал рядом причин. Во-первых, приписные крестьяне, не будучи заинтересованы в работе, "спешат как могут, только бы урок сделать скоряе... А вольных можно нанимать с уговором на урошное и смотреть прилежно, чтоб исправно делано было". Работа вольных людей на "поденщине" также более производительна, чем приписных крестьян. Во-вторых, заводская работа отрывает крестьян (тем более что некоторые слободы удалены от заводов на 100 и более верст) от хозяйства и наносит ему ущерб, особенно в весеннюю и летнюю страду. В-третьих, если всех приписных крестьян привлечь к строительству нового завода, "то старым заводам остановка будет, а слободам великая тягость". В то же время Татищев считал, что без труда приписных крестьян обойтись будет невозможно, поскольку "конную работу нельзя, чтоб не слободами исправлять". Татищев был против насильственного переселения городских ремесленников на Урал, ибо это повлечет за собой их разорение и казне "не без убытка". Татищев был намерен превратить новый завод не только в центр горнозаводской промышленности Урала, но и в крупный торговый пункт и предлагал перевести сюда Ирбитскую ярмарку (подробнее этот вопрос мы рассмотрим ниже).

В феврале-марте 1721 г. Татищев, не дожидаясь ответа из центра, развернул большую подготовительную работу, чтобы, "как сойдет снег", сразу же приступить к строительству завода. По его распоряжению на казенных заводах стали делать топоры, лопаты, кирки и тележки, приступили к заготовке лесоматериалов, кирпича и других припасов, начали рубить избы для жилья. В конце февраля Татищев сообщил Берг-коллегии, что подготовка к строительству идет полным ходом. Далее он писал, что для сбережения лесов решил построить на Исети не 40, как предполагал ранее, а 16 кричных молотов. Другой железоделательный завод с 20 молотами он намечал устроить на реке Чусовой, верстах в 15-20 от Исетского. К донесению Татищев приложил чертеж и подробную смету - "что потребно к строению нового завода".

Берг-коллегия не согласилась с предложением Татищева. Железных заводов "везде довольно", к тому же есть опасность, чтобы сооружением их на Урале "медных заводов дровами не оскудить", отмечалось в указе от 23 мая 1721 г. Коллегия потребовала от Татищева, чтобы он всемерно старался размножить "серебряные и медные, серные и квасцовые заводы", ибо таковых "в России нет".

Отрицательный ответ Берг-коллегии отнюдь не был неожиданным, как полагают некоторые исследователи. В 1721 г., так же как и в начале 1720 г. при отправлении Татищева на Урал, она требовала в первую очередь увеличения выплавки меди и серебра, полагая, что до поры до времени можно ограничиться достигнутым уровнем в производстве железа. Коллегия руководствовалась текущими потребностями казны, нуждавшейся в меди и серебре для чеканки монет. Надо учитывать и то обстоятельство, что монетное дело до 1727 г. находилось в ведении Берг-коллегии и это, в свою очередь, заставляло ее заботиться о расширении источников сырья, необходимого для денежного передела. Что же касается опасений коллегии, что строительство новых доменных и железоделательных заводов на Урале может отрицательно сказаться на развитии цветной металлургии, то они были результатом незнания природных условий Урала. Никто из членов Берг-коллегии там никогда не был и не имел отчетливого представления о запасах разных руд и о лесных богатствах.

Коллегия, не имея прямого указания от Петра или Сената об увеличении производства железа, ставила в 1720- 1721 гг. перед Татищевым ограниченную задачу - развивать главным образом медеплавильную промышленность. Оценивая позицию Берг-коллегии, можно сказать, что она была недальновидной и не учитывала ни благоприятной конъюнктуры на внешнем рынке, предъявлявшем большой спрос на железо, ни перспектив расширения торговли с западноевропейскими странами, которые открылись перед Россией в связи с завоеванием выхода в Балтийское море.

Татищев, понимая важность увеличения выплавки меди, в то же время считал, что основной путь наиболее быстрого роста доходов казны ("наипаче видя великую прибыль в железе") - это расширение объема производства железа, которое можно выгодно сбывать и на внутреннем, а главное, и на внешнем рынке. Экспорт железа должен был стать одним из источников поступления иностранной (серебряной и золотой) валюты, в которой казна испытывала острую нужду. По его расчетам (вполне реальным, как оказалось. впоследствии), стоимость пуда железа могла обойтись казне в 15-20 коп., местная же цена составляла 40 коп. В Петербурге и Архангельске железо можно было продать по 60-65 коп. пуд, а доставка его в столицу обходилась в 15-16 коп35. Имея в виду огромные запасы железной руды и ее высокое качество (из 100 пуд. руды, как писал впоследствии Геннин, выходило до 50 пуд. чугуна), Татищев обещал Берг-коллегии но истечении 3-5 лет после начала строительства завода значительно увеличить производство железа ("повсягодно на пристань поставить доброго полосного, бутового и связного железа" по меньшей мере 200 тыс. пуд.).

Надо сказать, что Татищев верно определил перспективы развития металлургии на Урале. Геннин полностью поддержал его проект строительства мощного металлургического завода на Исети и с начала 1723 г. приступил к его практической реализации. Характерно, что в ноябре 1723 г. в связи с ростом спроса на русское железо на внешнем рынке Берг-коллегия приняла решение на "сибирских государевых заводах всякого железа... велеть как возможно заготавливать пред прежними годами со умножением". Коллегия выражала надежду, что с течением времени "российское железо" завоюет "добрую славу", а его экспорт будет приносить большую прибыль казне.

Решение Берг-коллегии от 23 мая 1721 г. страшно огорчило Татищева. Еще ранее, не получая длительное время ответа на свои донесения, он писал, что если коллегия сомневается в его способностях как руководителя, то ей следует прислать сюда другого, наделив его всей полнотой власти, и учредить на Урале горное начальство, предоставив ему широкие полномочия. В донесении от 28 февраля 1721 г. он определил круг обязанностей и права горного начальства. Отказ Берг-коллегии утвердить его предложение о постройке мощного металлургического завода и назначение в марте 1721 г. на Урал в качестве старшего начальника берг-совстника Ми-хаэлиса все более склоняли Татищева к мысли, что коллегия не уверена в его способности обеспечить развитие уральской металлургии.

Однако Татищев настолько был убежден в целесообразности своего предложения, что предпринял еще одну настойчивую попытку убедить коллегию в необходимости постройки на Исети хотя бы малого железоделательного завода с двумя домнами и четырьмя молотами, а также пильной мельницей, указывая, что расходы на строительство не превысят 4 тыс. руб. Вновь и вновь он доказывал, что на Исети руда и лес рядом, постройка плотины обойдется недорого, в любое время года здесь будет достаточно воды для работы 10 молотов. А на Уктусском заводе домны развалились, плотина разорена до основания, и их все равно надо строить заново. Он предлагал Уктусский завод сделать только медеплавильным, ибо здесь лесов не так много и медная руда расположена близко. Татищев приказал собрать в стопы и положить на сухие места заготовленный лес, дорубить начатые избы и оставить их в срубах, изготовить хотя бы 100 тыс. штук кирпичей.

Доводы Татищева на сей раз убедили Берг-коллегию, но строительство завода на Исети она разрешила начать только после приезда Михаэлиса. Она вновь повторила опасения, как бы от нового завода "лесам не было дальней траты и не оскудить бы дровами медных заводов". По сути дела, окончательное решение вопроса коллегия оставила за Михаэлисом.

На русскую службу Михаэлис был приглашен из Саксонии, он считался специалистом в области медеплавильной промышленности, но ничем себя в России не проявил. Будучи необычайно тщеславным человеком и обладая вздорным, упрямым характером, он после прибытия в Кунгур в начале января 1722 г. очень круто повел себя, чем вызвал недовольство Татищева и Блиера. При Геннине он ведал добычей медной руды и строительством Пыскорского завода в Соликамском уезде. С Генниным Михаэлис не поладил и был настроен к нему неприязненно, беспрестанно жаловался на него в Берг-коллегию. Геннин, вообще невысоко ценивший Михаэлиса как специалиста, отвечал ему тем же и летом 1724 г. добился его отзыва в Петербург.

Михаэлис не согласился с предложением Татищева и начал строить на р. Уктус новый завод несколько выше старого. Но весной 1723 г. новая плотина паводком была полностью разрушена.

Проект переноса Ирбитской ярмарки и таможни

Чтобы обеспечить быстрое экономическое развитие Урала, Татищев, как отмечалось выше, имел намерение превратить новый завод на Исети не только в центр металлургической промышленности, но и в крупный торговый пункт. Для этого он предлагал перевести в район нового завода, (а пока он будет построен - в Уктус), Ирбитскую ярмарку. Если же это не будет разрешено, то завести здесь вновь ярмарку, которую собирать дважды в год - весной и зимой, продолжительностью до двух недель каждый раз. Одновременно он считал необходимым организовать мелочный торг съестными припасами и другими товарами на заводе беспошлинно до окончания его постройки. Берг-коллегия, придавая большое значение предложению Татищева о переводе Ирбитской ярмарки, направила выписку из послания Татищева Брюсу от 6 февраля 1721 г. (пункт 13 "О годовой ярмарке") для сведения в Кабинет Петра I. Эта выписка была опубликована П. П. Пекарским.

Выписка представляет интерес во многих отношениях. Она, в частности, свидетельствует о том, какое огромное значение придавал Татищев торговле для экономического развития страны. Записка начинается словами, характерными для фразеологии петровского времени. Эта фразеология получила распространение не только в законодательных актах и публицистике, но и в деловой документации. "Сие я не без великия потребности народа и великого государственного прибытка представляю",- писал автор.

Необходимость перевода Ирбитской ярмарки Татищев обосновывал следующими доводами:

1. Ярмарка происходит в "деревне малой" и поэтому купцы испытывают недостаток постоялых дворов и торговых помещений.

2. Произвол воеводы и таможенных сборщиков крайне отрицательно сказывается на торговле и вызывает недовольство купечества.

3. Торговым людям предписано ездить в Сибирь и оо-ратно только через Верхотурье и Соликамск. Между тем эта дорога значительно удлиняет путь и увеличивает расходы по доставке товаров на 40%. В случае перевода ярмар-ки в Уктус купцы из Казани и всей России поедут в Сибирь и обратно через Кунгур, а из Тобольска в Уктус дорога тоже лучше и ближе.

4. Весной отсюда можно отправлять товары по Исети в Сибирь, по Чусовой и Каме в Казань, по Каме вверх, Вычегде и Северной Двине в Архангельск.

5. Железо, произведенное на заводах, удобно будет вывозить на экспорт через Архангельск и продавать здесь на ярмарке, в результате чего доходы казны значительно увеличатся.

6. По словам Татищева, во время посещения ярмарки в январе 1721 г. он беседовал со многими купцами-сибиряками и европейской части страны - и они "с великою охотою" согласились с его предложением при условии, что новое место будет "довольно" заселено. Татищев считал, что это не трудно будет сделать в течение нескольких лет.

7. На ярмарку охотно станут приезжать башкиры и другие народы, поскольку они живут здесь "в близости". Это позволит увеличить таможенные пошлины, а главное - будет способствовать улучшению отношений с этими народами.

8. Приезжие купцы, убедившись, что заводы приносят казне доход, "возымеют охоту" вкладывать свои капиталы в горнозаводскую промышленность.

9. Мастеровым людям на заводах можно будет платить меньшее жалованье, "ибо они от постою и торгу довольны будут".

10. Наконец, перевод ярмарки откроет путь персидскому шелку в Архангельск.

Не дожидаясь ответа Берг-коллегии на свои представления, Татищев, будучи в Тобольске, обратился к сибирскому губернатору кн. А. М. Черкасскому с предложением отказаться от единственно дозволенной дороги в Сибирь через Верхотурье и легализовать более короткий и удобный путь через Уктус. Как известно, в XVII и вплоть до начала 60-х годов XVIII в., когда была отменена Верхотурская таможня, правительство в фискальных целях требовало от купцов при поездках в Сибирь и обратно обязательного проезда через Верхотурье, где с товаров и денег бралась десятипроцентная пошлина. Для купцов европейской части России (кроме Поморья) дорога в Сибирь через Соликамск-Верхотурье, проходившая отчасти по гористым, отчасти по болотистым местам, была неудобна. Весной и осенью по ней почти нельзя было ездить. Главное же - она удлиняла путь на 200 с лишним верст. Поэтому торговые люди еще в XVII в. проложили новые дороги в Сибирь, значительно южнее верхотурской, проходившие по более заселенным местам. Одна из них шла через Кунгур, Уткин-скую слободу на р. Чусовой и Уктус.

Татищев писал Черкасскому, что ранее торговые люди из Казани, Вятки, Кунгура и других мест России ездили в Сибирь ближайшим путем через Уктус. Но при сибирском губернаторе Гагарине, кроме верхотурской, другие дороги в Сибирь и обратно были запрещены" и на Уктусе была учреждена застава, которая должна была задерживать купцов. Прибыв сюда (в Уктус), он нашел эту заставу "в худом состоянии". Многие купцы, как стало ему известно, не желая ездить через Верхотурье, проезжали в Сибирь тайно, не платя пошлин, объезжими дорогами, минуя Уктусскую заставу. Полагая, что сибирский губернатор может самостоятельно решить этот вопрос, Татищев просил разрешить проезд в Сибирь по новой дороге и определить, кому быть у сбора пошлин, "ибо на Уктусе способных к тому людей обрести невозможно". Что же касается здешнего таможенного головы, то он ему не доверяет.

Из Тобольска ответили, что губернская канцелярия определила заставщиков, таможенных голов, фискалов и драгун, которые вскоре прибудут, и поручила земским комиссарам следить, чтобы никто посторонними дорогами в Сибирь не проезжал. Так как заставщики и другие люди из Тобольска не были присланы в ближайшее время, Татищев, стремясь не допустить тайного, беспошлинного провоза товаров, наметил организовать еще несколько застав, а именно: в Горном Щите (селение, которое строилось тогда для драгунской роты близ Уктусского завода), Федьковском (Нёвьянском) заводе Демидова и для едущих в Сибирь из Башкирии - на Каменском заводе. Надеясь получить разрешение от А. М. Черкасского на проезд в Сибирь по дороге Кунгур-Уктус, Татищев приказал расчистить эту дорогу, через речки намостить мосты, в болотистых местах сделать гати. Он намеревался также построить "по пустым местам" постоялые дворы, "чтобы проезжих удовольствовать и убытки положенные возвратить", и устроить почту, которая была необходима для регулярного сношения с Кунгуром и Берг-коллегией. Отсутствие благоустроенной дороги, постоялых дворов и опасность нападения башкир, отмечал Татищев, заставляют ездить "людно, для прокормления лошадей и людей вести кормы", в зимнее время по снежной целине. В результате казна терпит "великий убыток", а подводчики разоряются. Все остальные объезжие дороги Татищев считал необходимым зарубить (т. е. завалить срубленными деревьями). Обо всем этом он донес в июле 1721 г. сибирскому губернатору.

Татищев принял также ряд мер для организации мелочной торговли на Уктусском заводе, отсутствие которой причиняло заводу "немалое помешательство". Потребность в одежде, обуви и других товарах вынуждала мастеровых и работных людей ездить за ними верст за 200 или 300, что влекло излишние расходы. Такое положение вызывало недовольство заводских людей и было невыгодно администрации, ибо в результате таких дальних поездок терялось удобное для работы время. Вольнонаемные же работники, по словам Татищева, "ради сея скудости отбегали".

На свое июльское донесение Татищев получил указ Тобольской губернской канцелярии от 11 декабря 1721 г. Признавая в принципе, что новые дороги, проложенные в Сибирь, возможно, более удобны, чем Верхотурская, канцелярия, ссылаясь на грамоту 1704 г. из Сибирского приказа, отмечала, что не может разрешить проезд по этим дорогам. Более того, она считала необходимым усилить контроль за выполнением указов, запрещавших проезд в Сибирь помимо Верхотурья, и с этой целью к трем заставам, которые намечал создать Татищев, требовала организовать дополнительно еще две - в Китайском остроге и Долмато-вом монастыре. Вместе с тем сибирская канцелярия реши-ла обратиться к Камер-коллегии и просить ее дать разрешение на проезд в Сибирь по новым дорогам .

Итак, предложение Татищева о легализации более короткого пути в Сибирь, отвечавшее интересам купечества и целесообразное с экономической точки зрения, было отвергнуто. Единственным, чего удалось ему добиться, было разрешение казанским, уфимским и кунгурским торговым людям ездить на Ирбитскую ярмарку и обратно через названные заставы, при этом предписывалось строго следить, чтобы купцы не провозили никаких "заповедных товаров" (т. е. дорогих мехов, ревеня и пр.).

Планы Татищева о переводе Ирбитской ярмарки на новое место в течение нескольких лет (1721-1723) обсуждались центральными учреждениями и местными властями Сибирской губернии с участием представителей российского купечества. Вопрос этот подвергся обстоятельному рассмотрению не только из-за фискальных соображений, хотя при окончательном решении его они сыграли определяющую роль. Но была другая, тоже очень важная сторона дела: проект Татищева, казалось бы, открывал перспективы быстрого развития горнозаводской промышленности Урала, в чем правительство было крайне заинтересовано. Реализация его могла послужить толчком для привлечения частных, в основном купеческих, капиталов в металлургию, что являлось одной из целей экономической политики Петра I- облегчить сбыт железа на внутреннем рынке и внешнем (через Архангельск) путем сокращения расходов на транспортировку. Именно поэтому Берг-коллегия, которая в первую очередь отвечала за подъем горнозаводской промышленности России, полностью поддержала предложение Татищева.

Однако Камер-коллегия отнеслась к нему осторожно, и прежде всего потому, что не было никаких гарантий, что перенесение Ирбитской ярмарки на новое место не повлечет за собой сокращения таможенных доходов. Не располагая точными сведениями об условиях торговли и размерах таможенных сборов на Ирбитской ярмарке, Камер-коллегия не стала высказывать своего окончательного суждения, справедливо полагая, что вопрос с большим знанием дела может быть решен на месте (т. е. властями Сибирской губернии), чем в центре. Убедившись на основании показаний/купечества и Главного магистрата, что перевод Ирбитской ярмарки на новое место приведет к сокращению таможенных сборов (которые ежегодно составляли несколько тысяч рублей) и нарушению традиционных торговых связей европейской части России с Сибирью, Камер-коллегия поддержала сибирского губернатора, отвергнувшего по тем же причинам предложение Татищева.

Намерения Татищева, которыми он руководствовался, выдвигая свое предложение, вполне очевидны. Перевод в Екатеринбург (Уктус) такой крупнейшей, имевшей всероссийское значение ярмарки, как Ирбитская, способствовал бы, по его мнению, быстрому развитию и экономическому процветанию горнозаводской промышленности Урала и всего края в целом. Однако проект Татищева натолкнулся на сопротивление купечества, и это в конечном счете решило его судьбу. Дело, разумеется, не в косности купечества и не в силе традиций, хотя последнее обстоятельство нельзя сбрасывать со счетов.

Купцы подвергли критике проект Татищева по двум линиям. Они опровергли его свидетельство о неудобном местоположении Ирбитской ярмарки, о неблагоприятных условиях торговли на ней и о желании якобы российского и сибирского купечества перенести ее на новое место. Показания купцов, что Ирбитская ярмарка расположена "в удобном и жилом месте", соответствовали действительности и подтверждаются документами. Ирбитская слобода находилась в центре населенного земледельческого района, была выгодно расположена на границе европейской части России и Сибири. Эти и другие причины, отмеченные в литературе, обусловили превращение ее с середины XVII в. в место крупного торга.

Не согласились купцы и со вторым тезисом Татищева - о более выгодном географическом расположении Уктуса- Екатеринбурга по сравнению с Ирбитской слободой. Они считали неприемлемым для себя и невыгодным для казны перенесение Ирбитской ярмарки на новое место. Торговые люди сообщили, что не знают места более удобного для ярмарки, чем Ирбитская слобода.

Следует отметить, что и в 1723 г. и впоследствии Татищев не склонен был считать доводы купечества очень убедительными, но от своей идеи вынужден был отказаться. В донесении 14 марта 1734 г. Кабинету министров, вспоминая о проекте перевода Ирбитской ярмарки в Екатеринбург, Татищев писал, что об этом тогда и указ был послан в Сибирскую губернию, "токмо купечество просило, чтобы не переносить. Которое видится, хотя не сильныя причины имело, однакож и я мню, что оную в той силе оставить" (т. е. не переводить). Впоследствии, во второй половине XVIII в. и в XIX в., пермские и сибирские губернаторы неоднократно предпринимали попытки перевести Ирбитскую ярмарку в Екатеринбург или Тюмень, но все эти попытки успеха не имели.

Организация управления металлургической промышленностью

Татищев предложил создать горное начальство, в ведении которого должны были находиться казенные и частные заводы на Урале и в Сибири. В донесении Берг-коллегии от 28 февраля 1721 г. он определил в общих чертах функции этого учреждения. Постоянные столкновения с Демидовым, стремление крупнейшего заводчика всячески воспрепятствовать развитию на Урале казенной металлургии, его нежелание признавать в лице Татищева и Блиера представителей центрального горного ведомства и выполнять их распоряжения, по-видимому, послужили одной из причин того, что Татищев рассмотрел в основном вопрос о надзоре со стороны горного начальства над деятельностью частных предпринимателей. В этом донесении Татищев, по существу, не касался обязанностей горной администрации по управлению казенными заводами.

Горному начальству, по мнению Татищева, следует предоставить право отводить промышленникам землю под заводы и заключать с ними договора с последующим утверждением Берг-коллегией, "понеже невозможно без того доброму порядку быть за таким отдалением". Условия договора, и в особенности льготы, предоставляемые промышленнику, должны определяться в каждом конкретном случае смотря "по положению места и упованию прибытков".

В погоне за прибылью промышленники, писал Татищев, не считаются с интересами государства и хищнически пользуются природными богатствами. Горное начальство должно следить за разумным использованием естественных ресурсов, и прежде всего не допускать истребления лесов. Надо обследовать все частновладельческие заводы и установить, "в добром ли порядке и по достоинству ли оные размножены", и если необходимо, то даже "принудить" заводчика сократить объем производства, так как "множество молотов и нехранение лесов государству не прибыток приносит, но вред". Исходя из наличия водных ресурсов и лесов, горное начальство должно определять число домен и молотов на вновь строящихся заводах с таким расчетом, чтобы заводы могли стоять на одном месте не 20-30 лет, а несколько столетий.

Татищев предлагал назначить на частновладельческие заводы шихтмейстеров. В задачи этих представителей горного начальства входило организовать точный учет производимой на заводе продукции; следить за тем, чтобы на частных и казенных заводах была установлена равная оплата труда; не допускать приема на работу людей, не имеющих отпускных писем, т. е. беглых, и т. д.

Предлагая ввести строгий учет готовой продукции на частных заводах, Татищев исходил из фискальных соображений. Такая мера должна была исключить возможность обмана промышленниками казны при уплате десятины налога, установленного государством с владельцев чугунолитейных и медеплавильных заводов.

В условиях острой нехватки квалифицированных кадров равная плата мастеровым и работным людям на казенных и частных заводах была, по мнению Татищева, одним из радикальных средств, затруднявших переманивание специалистов с казенных заводов на частные и одними промышленниками у других. Шихтмейстеру предписывалось следить, чтобы на частновладельческих заводах мастеров и работных людей было "указное число", и не разрешать заводовладельцам принимать "мастеров с других заводов без отпуска".

В обязанности горного начальства входило и установление общей цены на железо и другую продукцию, причем она должна быть такова, чтобы все заводчики могли получать прибыль. Продажа железа ниже установленной цены запрещалась. Таким путем Татищев стремился избежать конкуренции между промышленниками и не допустить обогащения одних за счет разорения других. При сбыте товаров заводчики должны действовать заодно, так как это отвечает в целом интересам всех предпринимателей. "На ярмарках, у Макарья, и у города (Архангельска.- А. Ю.) железу иметь общую цену и продажу, дабы один без другого продать не дерзал, но всем промышленникам вообще".

Итак, уже в начале 1720-х годов Татищев высказался за регламентацию частной инициативы в промышленном строительстве. Различные стороны деятельности заводчиков - организация производства, оплата труда мастеровых и работных людей, сбыт готовой продукции и установление рыночной цены на нее - подлежали, по мнению Татищева, строгому контролю со стороны государственных органов власти.

Н. И. Павленко опубликовал "Наказ шихтмейстеру", составленный в 1735 г. под руководством Татищева во время его второго пребывания на Урале. В результате изучения этого наказа Павленко пришел к выводу, что "В. Н. Татищев был сторонником жесткой регламентации частной инициативы промышленников и требовал активного вмешательства абсолютистского государства в их деятельность". Анализ донесения Татищева от 28 февраля 1721 г. выявляет интересный факт: эти взгляды Татищева в значительной мере сложились ранее, еще в начале 20-х годов XVIII в. Сопоставление предложений Татищева 1721 г. с "Наказом шихтмейстеру" позволяет проследить эволюцию его взглядов по такому сложному вопросу, как взаимоотношение государства и его представителей в лице горных чиновников с частными предпринимателями. В последующий период (30-40-е годы XVIII в.) он выступил с еще более обширной программой вмешательства абсолютистского государства в деятельность промышленников. Н. И. Павленко отмечает, что эти взгляды Татищева исходили из его неверия в способность предпринимателей надлежащим образом организовать свое промышленное хозяйство. Замечание, несомненно, справедливое. Но мне представляется, что дело не только в этом. Главное заключается в том, что Татищев отводил абсолютистскому государству решающую роль в руководстве и политическим и экономическим развитием России. Из этого тезиса вытекала и необходимость активного вторжения государственных органов власти во все сферы хозяйственной жизни. Вместе с тем, полагал Татищев, государство не может ограничиться лишь мерами принуждения, оно "должно широко опекать промышленников, оказывать им финансовую и техническую поддержку, помогать в обеспечении предприятий рабочей силой".

Берг-коллегия отклонила предложения Татищева, касающиеся регламентации деятельности промышленников. Но сделала это не по принципиальным соображениям, а потому, что для их реализации еще пока не созрели необходимые условия. Коллегия писала Татищеву, что не может принять его предложения, "понеже сие рудное дело еще заводитца вновь, а оное учинено будет впредь, смотря по размножению руд и заводов". Что же касается шихтмейстеров, то коллегия не располагает таким количеством их, чтобы послать на каждый завод. Лишь в отношении предложения об установлении общей цены на готовую продукцию коллегия мотивировала свое возражение опасением недовольства промышленников ("дабы они оного не поставили себе в обиду").

Требование Татищева положить конец хищническому использованию природных ресурсов промышленниками имело положительное значение и открывало перспективу более рациональной эксплуатации природных богатств Урала. Остальные же требования, направленные на усиление контроля бюрократических органов власти над деятельностью заводчиков, сковывали частную инициативу и предприимчивость и в случае их реализации могли отрицательно сказаться на развитии металлургической промышленности на Урале.

Вряд ли можно сомневаться в том, что принятие предложений Татищева вызвало бы протест промышленников. Впоследствии, в 1735 г., уральские заводчики выступили против попыток Татищева внедрить на частновладельческих предприятиях институт шихтмейстеров, которые должны были осуществить еще более широкую программу регламентации деятельности промышленников, чем это намечалось в 1721 г.

Решением Берг-коллегии Сибирское горное начальство было создано осенью 1721 г. и размещалось на Уктусском заводе. В него входили Татищев, Блиер, Михаэлис. В связи с отъездом Татищева в Москву в январе 1722 г. в состав горного начальства был включен берг-фохт Патрушев. Берг-коллегия обязала Михаэлиса обсуждать все дела совместно с Блиером и Патрушевым.

На Урале Татищев столкнулся с тем, что комиссары (управители) казенных заводов не имели ни необходимых знаний, ни административного опыта. И Татищев, и Геннин жаловались на недостаток "добрых управителей" и просили Берг-коллегию прислать их на Урал. Заводские комиссары нуждались в наказе, которым они могли бы руководствоваться в повседневной работе. Берг-коллегии, решавшей общие вопросы развития металлургии в стране, было недосуг заняться этим. Татищев решил составить такой наказ, потому что без него, как он писал, "каждому править свое дело не без труда". В наказе комиссару Уктусского завода Т. Бурцеву от 27 февраля 1721 г. он определил круг его обязанностей.

Наказ состоит из 10 глав. Чтобы дать хотя бы краткое представление о его содержании, приведем названия глав. Первая - "О содержании канцелярии и канцелярских порядков", вторая - "О сборе денег" (имеются в виду платежи с приписных крестьян), третья - "О расходе денег и о строениях", четвертая - "О содержании мастеров и их должности", пятая - "О хранении лесов", шестая - "О работниках слобоцких и вольных", седьмая - "О школах", восьмая - "О содержании драгун", девятая - "О богадельнях" и, наконец, десятая - "О профосе".

Наказ 1721 г. был одобрен Берг-коллегией. Спустя два с лишним года Татищев значительно переработал и дополнил этот наказ с учетом опыта управления казенными заводами, приобретенного за это время. Новый наказ комиссару Екатеринбургского завода Федору Неклюдову от 15 октября 1723 г. состоит из 15 глав, занимающих 60 страниц, написанных убористым почерком. Наказ подписан Генниным, но, как убедительно доказал Чупин, автором его является Татищев. Во-первых, в него вошла почти без всяких изменений значительная часть текста некоторых глав наказа 1721 г.; во-вторых, черновик наказа 1723 г. носит следы собственноручной редакционной правки Татищева, и, в-третьих, в одном из документов, представленных Петру в феврале 1724 г., Татищев прямо указывает, что наказ составлен им и лишь подписан Генниным. В новых главах наказа 1723 г. рассматриваются вопросы, связанные с покупкой припасов, расходом и продажей заводской продукции, составлением отчетной документации (ведомостей), охраной завода, торговлей съестными припасами, контролем за проезжающими, и др.

Подробный анализ наказов 1721 и 1723 гг., сопоставление их между собой и с Заводским уставом 1735 г., составленным под руководством Татищева, может быть предметом специальной работы. Желательна и публикация наказов 1721 и 1723 гг., так как они представляют интерес для изучения организации управления уральскими казенными заводами и социально-экономических взглядов Татищева. В настоящей работе мы ограничимся лишь несколькими замечаниями.

Главное внимание в наказах уделяется обязанностям заводских комиссаров в сфере административно-управленческой и финансовой. Вопросы производственно-технические мало затрагивались в них. Большой интерес представляют главы наказов, посвященные разумной эксплуатации природных богатств и подготовке кадров для заводов. В наказах разработана система мер по охране леса, за выполнением которой должны были следить комиссар и специально назначавшиеся для этой цели лесные объездчики или надсмотрщики. За нарушение правил пользования лесом устанавливался штраф. Обстоятельно рассмотрен в наказах также вопрос о создании школ на казенных заводах и в приписных слободах и обучении детей заводских жителей (подробнее об этом см. ниже).

Все комиссары казенных заводов в своей деятельности руководствовались наказом 1723 г. вплоть до 1735 г., когда был составлен Заводской устав. Наказы 1721 и 1723 гг. послужили одним из источников для Горного и Заводского уставов и Наказа шихтмейстеру, составленных в 1735 г. под руководством Татищева.

Развитие просвещения на Урале

С именем Татищева связано основание профессиональных школ и развитие просвещения на Урале. С первых же шагов своей деятельности он столкнулся с нехваткой мастеров и вообще квалифицированных специалистов по всем основным горнозаводским профессиям. Мало было просто грамотных людей. Опыт показывал, что не следует возлагать больших надежд на присылку их из центра - необходимо готовить кадры на месте и создать для этой цели школы. По мнению Татищева, школы должны в первую очередь готовить административно-управленческий и технический персонал, без которого нельзя помышлять об успешном развитии металлургической промышленности ("заводы... в лучшее состояние и размножение привести").

Титульный лист первого издания книги В. Татищева "История Российская". 1768 г.

Сначала Татищев предполагал организовать только арифметические школы, в которых дети изучали бы арифметику, геометрию, тригонометрию, черчение и рисование, основы горного дела. Однако вскоре ему пришлось отказаться от этой мысли, ибо грамотных ребят оказалось весьма мало. Поэтому наряду с арифметическими он решил создать и словесные школы для обучения детей чтению и письму. Словесные школы должны были служить как бы подготовительной ступенью для арифметических. Они были основаны в 1721-1722 гг. в Кунгуре; на Уктусском заводе в апреле 1722 г. в словесной школе насчитывалось 29 человек (преподаватель - церковный дьячок Петр Гра-мотчиков), в арифметической - 25 (учитель - шихтмей-стер Степан Братцев). На Алапаевском заводе имелась словесная школа, сколько в ней было учеников, неизвестно.

Татищев считал, что следует обучать в первую очередь сыновей дворян и детей боярских, ибо они умеют читать и писать и их сразу можно будет определить в арифметические школы. Но главным для него было не это обстоятельство. Исходя из своих взглядов на роль дворянства как господствующей политической силы в абсолютистском государстве, Татищев считал, что на административные посты в горнозаводской промышленности следует готовить детей из этого сословия. "Ежели таких обучать, то б весьма лутчее желание и услугу от оных, нежели от подлости (недворян.- А. Ю.), получить можно",- писал он в Берг-коллегию. Однако дворян в Сибири было мало, к тому же дворянские дети находились в ведении Военной коллегии и для зачисления их в школы или на службу в горное ведомство требовалось разрешение Сената и других учреждений.

Основной контингент учащихся на Урале составляли дети заводских людей (мастеров, подмастерьев, заводских учеников), духовенства и подьячих. Состав учащихся зависел в значительной мере от того, где находилась школа. В Кунгуре, старом уездном центре, крупных металлургических предприятий не было, поэтому в здешней школе преобладали ученики из духовенства, подьячих и посадских людей. В школах на Уктусском заводе, а впоследствии в Екатеринбурге, крупнейшем промышленном центре Урала, основную массу учеников составляли дети заводских людей.

Титульный лист книги Л. Магницкого. Арифметика. 1703 г.

В принципе Татищев считал возможным обучение в заводских школах и крестьянских ребят. Берг-коллегия полностью поддержала его в этом вопросе. В резолюции на донесение Татищева от 27 мая 1721 г. коллегия писала: "Обучать грамоте, цыфири и геометрии також из крестьянских ребят, кои к Уктусскому заводу приписаны, кои придут волею, а скудных и маломощных хотя неволею" 16!. Но практически Татищеву не удалось осуществить свое намерение: дети крестьян в заводских школах были редким исключением. Н. К. Чупин пишет, что в екатеринбургской словесной школе обучалось всего несколько крестьянских мальчиков.

В период пребывания Татищева на Урале в школах насчитывалось около 100 учеников. Учитывая большие потребности заводов просто в грамотных людях, следует признать, что число учащихся было невелико. Духовенство, подьячие, да и многие заводские жители, по словам Татищева, не хотели отдавать учиться своих детей, "не разумея их в том пользы". Более того, отцы взятых в школу детей открыто высказывали свое возмущение Татищеву ("с великою злобою и яко бунтом на меня собрався приходили"). Представители духовенства и приказных, по-видимому, считали горную службу менее выгодной и более трудной и тяжелой по сравнению со своими занятиями и поэтому противились обучению своих детей в заводских школах. Что же касается заводских жителей, то их нежелание отдавать детей в школы отчасти объяснялось невежеством, главным же образом - недоверием к горной администрации, отсутствием уверенности в том, что ее распоряжения не принесут новых тягот. Как известно, подобная реакция на действия представителей власти феодально-крепостнического государства была вообще свойственна народным массам той эпохи.

Чтобы привлечь детей в школы, Татищев приказал объявить населению о следующем: 1) все обучившиеся грамоте, никогда не будут отданы в солдаты, матросы "и в дру-гия невольныя службы"; 2) ученики, показавшие успехи в учебе, будут в первую очередь назначаться на освободившиеся должности ("хотя б безграмотной у дела и старее их был") и получат большее жалованье по сравнению с другими; 3) нуждающиеся школьники будут обеспечены за счет казны.

В конце декабря 1721 г. Татищев распорядился, чтобы сиротам и детям бедных родителей, а также тех, чье годовое жалованье не превышает 10 руб., давать ежемесячно по 1,5 пуда ржаной муки (или деньгами вместо муки "против покупной цены") и 1 руб. в год на одежду. На таком же содержании должны были находиться ученики арифметической школы, как только они начнут учить тройное правило, хотя бы их отцы и получали жалованье более 12 руб. в год.

Татищев внимательно следил за созданием школ, за ходом занятий в них, руководил подбором учителей. В первое время, пока из Петербурга и Москвы не были присланы буквари, различные учебники по математике и чертежные инструменты, он приобрел на свои средства все, что было необходимо для начала занятий в уктусских школах, передал им часть своей библиотеки 165. В наказах комиссарам заводов Тимофею Бурцеву, Федору Неклюдову и в инструкции учителю арифметической школы Кунгура Дмитрию Одинцову (сентябрь 1721 г.), составленных Татищевым, большое внимание уделялось таким вопросам, как создание школ на заводах и в крестьянских слободах, организация учебного процесса, воспитание и материальное обеспечение учеников, обязанности учителей и др. Некоторые из этих вопросов: учебный процесс, задачи учителей, особенно программа и методика обучения школьников - получили дальнейшее развитие в подробной инструкции для учителей, составленной Татищевым в 1736 г.: "Учреждение, коим порядком учители русских школ имеют поступать". Эта инструкция, бесспорно, является одним из замечательных памятников педагогической мысли России в первой половине XVIII в.

Перед школами Татищев ставил задачу не только дать образование ученикам, но и воспитать их в духе, отвечающем интересам феодально-крепостнического государства. "Учителям ребят обучать не токмо грамоте, но в начале страха Божия, почитания властям и всякому честному и порядочному обхождению",- писал он в наказе 1721 г. Каждую субботу священнику следовало читать в школе евангелие и катехизис, разъясняя их смысл ученикам, и добиваться, чтобы они крепко усвоили, что "запрещаетца и что позволяетца".

Потребность в грамотных людях была так велика, что школьники, достигшие определенных успехов, отрывались от учебы для выполнения срочных заданий, связанных чаще всего с составлением отчетных данных, ведомостей, перепиской многочисленных бумаг. "Писали в разных конторах" - такова наиболее распространенная формула, объясняющая причину отсутствия учащихся. По всей вероятности, часть школьников из-за нужды в специалистах еще до окончания полного курса обучения направлялась на работу. Так, в 1723 г. в уктусской арифметической школе числилось 38 человек, из них 23 обучались, а остальные были определены "к разным горным делам" (доменному, плотинному, медеплавильному, меховому, токарному, в канцелярии горного начальства).

Школы на Урале уже в первые годы своего существования подготовили некоторое число специалистов. И Татищев осенью 1726 г. мог с полным правом сказать, что многие ученики основанных им школ, "обучась арифметике и геометрии, искусными мастерами стали и немалую пользу заводам приносят".

Татищев пытался распространить грамотность в крестьянских слободах, приписанных к заводам. Он требовал построить избы для школ, в которых дьячки, священники обучали бы детей чтению и письму, и предложил установить за их труд определенное вознаграждение. Крестьянам, жаловавшимся на обиды, причиненные им приказчиками и подьячими, Татищев старался внушить, что избавиться от обмана со стороны приказных можно лишь в том случае, если они будут грамотными и сумеют сами проверять все расчеты, связанные с выполнением различных повинностей и денежных сборов. 26 июня 1721 г. Татищев приказал: "Велеть лучшим мужикам детей своих грамоте обучать, хотя б читать умели, дабы их подьячие не так могли обманывать. И в том их обнадежить, что оные обученные в солдаты и в заводскую службу никогда взяты не будут, но всегда останутся в слободском управлении". Скорее всего, распоряжение Татищева не было выполнено: иначе он не стал бы повторять его. В январе 1722 г. перед отъездом с Урала Татищев в инструкции комиссару Т. Бурцеву вновь потребовал, чтобы в приписных слободах попы "крестьянских детей по нескольку учить начали". Бурцев должен был проследить, чтобы к каждой церкви было куплено "на мирские деньги" по 10 букварей и часословов, и предупредить священников, что за отказ обучать детей они понесут наказание от архиерея. Однако сельские священники не проявили особого рвения в обучении крестьянских детей грамоте, а после отъезда Татищева никто не побуждал их к этому. В результате попытки Татищева организовать школы в слободах остались только благими намерениями.

Как видно из наказа 1723 г., на базе уктусской школы было решено создать в Екатеринбурге - новом экономическом и административном центре горнозаводского Урала - математическую школу высшей ступени, на других же заводах предполагалось обучать детей только чтению, письму и арифметике. Занятия по геометрии, черчению, рисованию и основам горного дела они должны были продолжать в Екатеринбурге 174. Объяснялось это, по-видимому, недостатком учителей, учебных пособий, а также стремлением регулярно следить за подготовкой квалифицированных кадров. Однако после отъезда Татищева в конце ноября 1723 г. в столицу словесные школы на Уктусском и Алапаевском заводах закрылись, а на других заводах не были основаны. В течение 10 лет (1724-1734) при Генни-не действовали лишь школы в Екатеринбурге.

Записки Татищева 1722 г. о развитии промышленности.

В конце сентября 1721 г. Татищев обратился в Берг-коллегию с просьбой разрешить ему поездку зимой 1722 г. в Петербург для решения "нужных дел", так как письменно обо всем доложить трудно. Однако эта просьба была оставлена без внимания. Узнав в конце декабря о приезде в Кунгур берг-советника Михаэлиса, Татищев выехал из Уктуса туда же. В течение двух недель (с 7 по 22 января) он знакомил Михаэлиса с делами, обсуждал с ним некоторые насущные задачи развития уральской металлургии. О наиболее неотложных он написал два представления (от 11 и 18 января 1722 г.) в Сибирское горное начальство, с тем чтобы рассмотреть их, принять коллективное решение и сообщить о нем в центр. В первом представлении ставились вопросы о строительстве на Урале крупных железоделательных заводов, об обеспечении горнозаводской промышленности рабочей силой, о привлечении частного капитала к развитию металлургии, о более удобном и коротком пути сообщения из европейской части России в Сибирь и обратно, об устройстве регулярной почты и т. д. Во втором Татищев предлагал наряду с металлургическими построить также металлообрабатывающие предприятия и организовать на них производство стали, проволоки, жести, ножей и башенных часов ("большого дела") с боем. Кроме того, он считал необходимым основать мануфактуры для изготовления стеклянной посуды и бумаги. Татищев писал, что перечисленные мануфактуры "пристойнее и прибыточнее" строить на Урале и в Сибири, нежели в других районах страны. Обоснованию этой мысли посвящена большая и самая интересная часть второй записки. Металлообрабатывающие предприятия выгодно строить на Урале потому, отмечает Татищев, что здесь много добывается железа, оно дешевле олонецкого и превосходит

его по качеству, нет недостатка в рабочих руках. Значительно выгоднее вывозить отсюда готовые изделия, а не полуфабрикаты, к тому же потребуется меньше судов и работников. "Сталь добрую", тонкую проволоку, которые необходимы заводам и населению, приходится привозить из других стран, "отчего не только убыток, но и за недостатком оной (стали) разные помешательства заводам". Что же касается ножей, то хотя их в России "довольно делается", но они уступают по качеству западноевропейским, поэтому из Англии и Голландии ежегодно привозится по нескольку тысяч дюжин, что невыгодно для государства.

В своих прежних донесениях в Берг-коллегию Татищев неоднократно жаловался на недостаток "боевых" (т. е. с боем) часов на заводах, указывал, что их в Сибирской губернии купить невозможно, и просил прислать несколько штук, а еще лучше - часового мастера, чтобы организовать их производство на месте. В названной записке он вновь подчеркивал, что при наличии хорошего мастера и необходимых инструментов можно быстро наладить выпуск не только башенных, но и столовых и стенных часов, поскольку в уктусской школе, организованной им, обучаются арифметике и геометрии несколько детей мастеровых, которых не трудно будет обучить этому делу.

Стеклянной посуды в Сибири мало, стоит она дорого, ибо привозят ее издалека - с Украины и из Архангельска. Не хватает также бумаги, которую доставляют тоже из Архангельска, а расход ее растет из года в год. Между тем есть полная возможность для изготовления посуды и бумаги на месте, в Сибири.

Новые мануфактуры лучше всего, указывал Татищев, построить "при судоплавной реке и в людном месте, где б торжище всеседмичное и годовое было". На основании этих слов можно предполагать, что Татищев, по-видимому, хотел создать их в районе Исетского (Екатеринбургского) завода, куда, как мы знаем, он предлагал перевести и Ирбитскую ярмарку. Продукцию этих мануфактур, писал Татищев, можно будет продавать не только в России, но и вывозить в Персию.

Указание Татищева на Иран как возможный внешний рынок не случайно. Русские промышленные товары не могли конкурировать с западноевропейскими, так как уступали им по качеству. Закавказье же и Иран были источником сырья для русской легкой промышленности (шелк-сырец, хлопчатая бумага, красящие вещества) и рынком сбыта изделий мануфактурной промышленности, промыслов и ремесла. Русское купечество неоднократно указывало на огромное значение торговли с Закавказьем и Персией. Такого же мнения придерживалось и правительство. Как известно, в основе персидского похода Петра I лежали не только внешнеполитические и стратегические, но также экономические причины. Впоследствии, когда Татищев был астраханским губернатором (1741 -1745 гг.), он много сделал для развития восточной торговли России.

В духе времени, с позиций развитого меркантилизма Татищев в записке указывал на невыгодность привоза промышленных товаров из-за границы, на необходимость развития обрабатывающих отраслей промышленности, с тем чтобы "удовольствовать" внутренний рынок и обеспечить экспорт не только сырья и полуфабрикатов, но и в первую очередь промышленных товаров. Результатом такой экономической политики будет "великий государственный прибыток". В заключение Татищев подчеркивал большое значение промышленного развития Урала и Сибири для экономического процветания страны в целом.

Рассмотрев записку Татищева, Берг-коллегия приняла решение специально обсудить его предложение о строительстве металлообрабатывающих предприятий на Урале, а вопрос о развитии других отраслей промышленности (стекольной, бумажной и пр.) поставить перед Мануфактур-коллегией, поскольку это входит в ее компетенцию 18°. Приняла ли Мануфактур-коллегия какие-либо меры в ответ на это предложение Берг-коллегии, мне неизвестно. Что же касается первой части предложения Татищева, то, как известно, в инструкции В. И. Геннину от апреля 1722 г. (подписанной Петром I), который сменил Татищева на Урале, имелся и пункт о производстве уклада, стали, жести, дощатого кровельного железа и об изготовлении машин для проволочного дела и резанья железа.

Был ли включен этот пункт в инструкцию под влиянием предложения Татищева или независимо от него, не в этом суть. Главное заключается в том, что записка Татищева отражала назревшую потребность в развитии наряду с горнозаводской и металлообрабатывающей промышленности на Урале.

В горном начальстве были заслушаны представления Татищева, но никакой резолюции по существу поставленных в них вопросов не было принято. Оно высказалось лишь за его поездку в столицу, с тем чтобы он добивался решения всех неотложных дел в Берг-коллегии и Сенате.

В Кунгуре Татищеву стало известно, что в Москве ожидается прибытие Петра I, при котором, как он полагал, будет и президент коллегии Брюс. Не дожидаясь разрешения Берг-коллегии, Татищев 22 января 1722 г. выехал в Москву. Царя он, правда, не застал (Петр I 6 февраля выехал из Москвы на Марциальные воды и вернулся обратно 13 марта), но Я. В. Брюс, А. К. Зыбин и другие члены коллегии были в Москве. Здесь Татищев передал свои представления от 11 и 18 января 1722 г. в Берг-коллегию, в делах которой они и сохранились. Стремление Татищева попасть в Москву объяснялось еще и тем, что он узнал о жалобе, точнее, доносе на него Демидова. Вполне возможно, что об этом сообщил ему Брюс.

Конфликт с Демидовыми

Напряженные отношения между Татищевым и Н. Демидовым, а также его сыном Акинфием, руководившим уральскими заводами отца, установились фактически вскоре после приезда первого на Урал. Впоследствии они переросли в открыто враждебные. Конечно, конфликт между ними нельзя объяснить только личной неприязнью, причины его были более глубокими. И это хорошо понимали современники, имевшие возможность по роду своей службы вникнуть в суть дела. В этом отношении характерны свидетельства Геннина, которому Петр I поручил расследовать конфликт между Демидовым и Татищевым, и Блиера, работавшего вместе с Татищевым.

Б. Коффр. Портрет Петра Великого. 1716 г.

Демидов, крупнейший промышленник в стране и единственный в то время владелец заводов на Урале, стремился сохранить свое монопольное положение. Разумеется, не в его интересах было развитие казенной металлургии на Урале, которая до приезда Татищева находилась в состоянии упадка. Попытки Татищева увеличить производство железа на казенных заводах, его проект постройки крупного железоделательного завода на Исети грозили подорвать монопольное положение Демидова и вызвали с его стороны противодействие. Вот что писал Петру } по этому поводу Геннин, объясняя причины конфликта между Демидовым и Татищевым. Демидову было "не очень мило", что государевы заводы "станут здесь цвесть для того, что он мог больше своего железа продавать и цену положить как хотел, и работники б вольные все к нему на заводы шли", а не на казенные. Блиер также указывает, что Демидов всячески стремился вредить казенным заводам и "искал их под свою власть взять" для того, чтобы все производство железа сосредоточить в "своих одних руках".

До приезда Татищева Демидов чувствовал себя полновластным хозяином. Управители казенных заводов боялись его и ни в чем ему "от них помещательства не было". Губернские власти были далеко, "и никто не смел, бояся ево, слово выговорить, и он здесь поворачивал, как хотел", писал Геннин. Татищев решил покончить с таким положением. Руководствуясь данной ему инструкцией, согласно которой он должен был ведать не только казенными заводами, но и осуществлять надзор над деятельностью промышленников, он потребовал от Демидова выполнения указов Берг-коллегии и распоряжений горного начальства. Татищев потребовал от Демидова регулярно платить десятину, вернуть всех мастеровых и работных людей, которых он сманил с казенных заводов, и не делать этого впредь, не принимать беглых солдат и рекрутов, не рубить лес в приписных к казенным заводам слободах, оказывать помощь горному начальству кадрами и различными материалами.

Демидов, который не реагировал даже на указы Берг-коллегии, и, по свидетельству Геннина, признавал только царские указы за собственноручной подписью Петра I, конечно, и не думал выполнять требования Татищева. Как правило, он отмалчивался, когда же отвечал, то писал в оскорбительном, издевательско-ироническом тоне, давая понять Татищеву, что совершенно его не опасается и не намерен с ним считаться. Так, когда Татищев и Блиер потребовали от Демидова уплаты десятины, то "получили ответ с бранью". Указы Татищева и Блиера к Демидову он в своих ответных письмах именовал "доношениями или отписками", стремясь тем самым подчеркнуть, что рассматривает Татищева и Блиера как своих подчиненных. А нам, сообщали они в Берг-коллегию, так и "воеводы писать не дерзают". Блиер позже жаловался Геннину, что он и Татищев терпели от Демидова "многие противности в делах е. и. в. и страмные на письмах и словах поношения и обиды".

Не отставали от хозяина, а еще более нагло вели себя приказчики уральского заводчика. Подьячий А. Гобов, посланный Татищевым на Невьянский завод Демидова для допроса приказчика Феоклистова, по приказу которого люди Демидова силой захватили казенный рудник и стали копать там медную руду, отказался отвечать на вопросы. Он заявил: "Мы де господину артиллерии капитану ни в чем не послушны, и дела до нас ему, господину, никакова нет". Пусть приезжает на завод сам, а не шлет указы. Впредь, если будет посылать людей с указами, "и таких де посылыциков будем за то содержать скованными, до хозяина своего Демидова, в тюрьме".

Но дело не ограничивалось только отказом выполнять предписания горной администрации и оскорблением ее представителей. Демидов и его люди предприняли ряд действий, которые нельзя рассматривать иначе как попытку сорвать нормальную работу казенных заводов и отправку готовой продукции в Петербург. Вот некоторые факты. Демидов поставил по многим дорогам заставы и не пропускал в Уктус рудоискателей с образцами руд. Если будете объявлять руду на Уктусе, угрожал он рудоискателям, "то де мы вас бить станем кнутом и в домны помечем". По приказу Феоклистова люди Демидова силой захватили горновой камень, наломанный работниками казенных заводов, и часть его спрятали на Невьянском заводе, а часть "разметали" по лесу. В результате, по словам Татищева, из-за нехватки камня на Уктусском и Алапаевском заводах "домны простояли немалое время". Конечно, сообщал Татищев Берг-коллегии, можно было отобрать захваченный камень, но он не сделал этого, "опасаясь убийства".

В апреле 1721 г. солдаты Демидова схватили на Курьин-ской пристани двух крестьян Уткинской слободы, Е. Пономарева и И. Шостака, которые помогали провести караван коломенок с казенным железом. Пономарева привели на двор Демидова, где "били плетью и кнутом смертно", а Шостака на берегу для назидания другим били "бато-жьем и дубьем смертно же". Солдаты били Пономарева и приговаривали: "Не наймовайся впредь на государевы коломенки, а плавай на демидовских". Жестоким истязаниям подвергся и отец Пономарева (во время расследования на его спине было обнаружено 8 ран). Кормщика В. Коростылева хотели тоже избить, но он откупился от солдат, дав им полтину. Демидов запретил работным людям коломенок заготавливать дрова, а жителям Уткинской слободы не разрешил продавать им продукты (хлеб, квас и др.) и пускать на подворье. "И ныне на то смотря,- писал Татищев в Берг-коллегию,- за таким великим страхом иные до той Сулемской (Уткинской) слободы наймоваться не смеют, а нанятые за болезнью плыть не могут". Подрядчик С. Белопашинцев заявил Татищеву, что если Демидов не прекратит подобных действий, то он опасается, удастся ли ему отправить вовремя караван с железом и медью в Петербург.

Все эти примеры, а число их можно увеличить, свидетельствуют о произволе и жестокости Демидова и его приказчиков. О "противностях" уральского заводчика Татищев и Блиер многократно писали в Берг-коллегию, требуя положить конец его своеволию и беззаконным действиям, которые препятствуют развитию казенной металлургии и установлению "доброго порядка". Татищев считал, что Демидову предоставлены слишком большие привилегии. "Чрезвычайная и многовредная вольность" промышленника причиняет ущерб интересам казны. Надо ограничить предоставленные Демидову привилегии и установить строгий контроль горного начальства над его деятельностью, отмечал Татищев. Одновременно он просил Берг-коллегию "оборонить" его от обид и оскорблений "оного мужика".

Татищев не исключал даже возможности нападения на него людей Демидова. В апреле 1721 г. он писал в Берг-коллегию: "Ежели же не увижу обороны, то ездить больше для осмотру рудных мест близ его области и присматривать строения и отпуск судов не смею, дабы весьма не погибнуть, понеже я солдат при себе добрых и надежных не имею, а хотя б имел, толикого людства всегда с собою, как он имеет, данных из Адмиралтейства, брать не смею". По всей вероятности, это преувеличение, поскольку Демидов вряд ли отважился бы на подобный шаг. Татищев, очевидно, прибег к гиперболизации для того, чтобы понудить Берг-коллегию принять строгие меры против Демидова. Но сам факт такой жалобы весьма характерен. Он показывает, насколько накалилась обстановка и какой остроты достигли отношения между Татищевым и уральским заводчиком.

Берг-коллегия на донесения Татищева и Блиера принимала грозные решения, требовала от заводчика выполнения своих указов и предписаний горной администрации. Но этим дело и ограничивалось. Демидов, видя, что его действия остаются безнаказанными, вел себя по-прежнему и, по словам Блиера, еще "более поносил" его и Татищева. Впоследствии Татищев вполне справедливо обвинял Берг-коллегию в том, что она не предприняла реальных мер по привлечению Демидова к ответственности и фактически ничего не сделала, чтобы оградить своих представителей (Татищева и Блиера) от обид и оскорблений со стороны уральского заводчика.

В. И. Рожков писал: "Все действия Татищева в столкновениях с Демидовым были строго законны и справедливы, в них не видно никаких своевольных притязаний, Татищев охранял только интересы казны, хотел ввести порядок в крае, обуздать своеволие и произвол". Мнение в основном верное, хотя и не совсем точное. Некоторые действия Татищева были продиктованы личной неприязнью к Демидову. Так, он был против того, чтобы Демидов имел отдельную пристань на Чусовой, запретил ему строить пильную мельницу на государственной земле и т. д. Вообще для Татищева характерно было стремление усилить контроль горной администрации над деятельностью заводчика. Естественно, что эти попытки встречались Демидовым в штыки. Но в главном и основном требования Татищева были законными.

По-видимому, Демидовы (отец и сын) пытались уладить все обострявшийся конфликт с Татищевым. При этом они решили прибегнуть к обычному для той эпохи способу - подкупу. Они, кажется, пытались дать взятку Татищеву. Об этом со всей определенностью пишет Геннин. Татищев в общей форме, не называя Демидовых, также указывает, что ему сулили деньги, лишь бы он не вмешивался, закрыл глаза на нарушения законов, короче говоря, молчал. Сообщая Берг-коллегии о злоупотреблениях Демидова, Татищев в одном из доношений писал: "Обаче не ища моего собственного, но государственного прибытка, и видя непорядок, терпеть не могу. Ежели же бы я хотел себе прибытка, то не потребно более, чтоб умалчать, за которое видел и слышал себе довольные обещания".

Однако попытка подкупить Татищева не имела успеха, И тогда Демидовы решили избавиться от него, выжить его с Урала. В феврале 1723 г. Геннин писал Петру I, что Демидов, убедившись в твердом намерении Татищева развивать казенную металлургию на Урале и защищать интересы казны, не залюбил с таким соседом жить и искал, как бы ево от своего рубежа выжить, понеже и деньгами он не мог Татищева укупить, чтоб вашего величества заводам не быть".

Брюс еще до приезда Татищева в Москву пытался воздействовать на Демидова, уладить конфликт между ним и Татищевым, не допустить того, чтобы расследование вышло за пределы Берг-коллегии. Обращаясь к Демидову, Брюс 24 января 1722 г. писал: "Известен я, что вы жалобу приносите на капитана Татищева, будто он вам некоторый обиды кажет. И вы в том оберегитеся, чтоб было не напрасно. А паче как ныне ты будешь здесь, то мы вас можем развести" (т. е. рассудить и помирить). Призыв Брюса пойти на мировую с Татищевым не встретил отклика у Демидова. Он решил пожаловаться самому царю, чтобы добиться отзыва Татищева с Урала. На этот шаг Демидов отважился потому, что рассчитывал на поддержку и покровительство своих "милостивцев", таких влиятельных людей, как А. Д. Меншиков и Ф. М. Апраксин.

Хорошо известно, сколь жаден и охоч до денег был "светлейший князь" и президент Военной коллегии всесильный Меншиков. Видимо, и генерал-адмирал, глава Адмиралтейской коллегии, Апраксин благоволил Демидову не бескорыстно.

В Москве Татищев доложил Брюсу о положении дел на Урале и передал на рассмотрение в Берг-коллегию свои представления от 11 и 18 января 1722 г. По некоторым частным вопросам коллегия 7 марта приняла решение. Что же касается наиболее важных - о рабочей силе, о строительстве крупных железоделательных, металлообрабатывающих и других мануфактур, о путях сообщения в Сибирь и др.- то коллегия определила передать их на рассмотрение Сената. Во время пребывания Татищева в Москве коллегия неоднократно обращалась к нему с различными вопросами. Так, его просили сообщить, какое количество железа будет отправлено в текущем году в Петербург, составить штаты для Высшего горного начальства на Урале, высказать свое мнение о возможности эксплуатации залежей медной руды на Полевой и вообще об увеличении производства меди и т. д.

Из письма Брюса кабинет-секретарю А. В. Макарову от 19 марта 1722 г. видно, что Петр I дал указание задержать Татищева в Москве до своего приезда. Царь приехал в Москву 13 марта, и, по-видимому, в ближайшие дни состоялась его встреча с Татищевым. Содержание беседы неизвестно. Вероятнее всего, что Петру I стало известно о жалобе Демидова и он хотел выслушать Татищева.

Берг-коллегия, опасаясь, что Михаэлис без помощи Татищева не справится с делами (тем более, что он не умел даже говорить по-русски), стремилась как можно быстрее отправить Татищева на Урал. Коллегия прежде всего была озабочена тем, чтобы с первой вешней водой отправить караваны уральского железа в Петербург, так как полагала, что без Татищева этого сделать будет некому. Брюс в упомянутом письме просил Макарова узнать у Петра I, может ли Берг-коллегия отпустить Татищева на Урал, и сообщал, что если он в ближайшие дни не уедет, то придется "ему воды ждать, ибо сухим путем ехать уже невозможно будет". Задержка же отправки железа с Урала может причинить казне "немалой убыток". Что ответил Макаров Брюсу, неизвестно. Но Татищев в марте Москву не покинул.

В апреле 1722 г. во время встречи с Петром I Демидов выдвинул против Татищева ряд серьезных обвинений. В результате этой жалобы Татищев был отстранен от руководства уральской промышленностью. На Урал был послан Геннин, который до этого ведал Олонецкими заводами. Царь поставил перед ним следующие задачи: увеличить производство меди и железа, наладить на уральских заводах литье пушек, выпуск уклада и стали, жести и дощатого кровельного железа. Одновременно он поручил ему расследовать дело между Демидовым и Татищевым, "также и о всем деле Татищева, не маня ни для кого", т. е. не делая никому поблажки. Вместе с Генниным на Урал для очной ставки с Демидовым поехал и Татищев.

Следствие

Геннин прибыл в Кунгур 2 октября 1722 г. В окпбре-ноябре он в сопровождении Татищева, Блиера и Бурцева осматривал месторождения медных руд в Кунгурском и Соликамском уездах и выбирал места для строительства медеплавильных заводов. Из Кунгура 26 ноября Геннин и Татищев поехали на Невьянский завод Демидова для расследования жалобы заводчика и прибыли туда 1 декабря.

Неизвестный художник. Портрет Вилима де Геннина. Начало XIX в.

На следующий день генерал приступил к розыску и закончил его к середине февраля будущего года. По окончании следствия Геннин послал в Петербург "Выписку обстоятельную из дела, что розыскивано между Демидовым и капитаном Татищевым и о всем деле Татищева в Сибири" в трех экземплярах (в Кабинет Петра I, Сенат и Берг-коллегию). Н. А. Попов, Н. К. Чупин и В. И. Рожков пытались найти в архивах эту выписку, но безуспешно. Итоги розыска обычно излагались по письмам и донесениям Геннина. В результате тщательного просмотра фонда Берг-коллегии нам удалось обнаружить эту довольно пространную выписку (она занимает 65 листов) в одном из архивных дел. Выписка, а также материалы ее рассмотрения в Высшем ("Вышнем") суде при Сенате позволяют обстоятельно осветить ход следствия и его итоги.

Геннин еще 31 октября 1722 г. потребовал от Демидова, чтобы он письменно изложил свою жалобу, "росписав с фундамента все порознь.... от капитана Татищева ему какие обиды, и при заводах ево железных и медных в делах, какая и в чем, и за какими ево, Татищева, противностями или помешательством остановка была?" На Невьянском заводе Геннин 2 и 3 декабря повторил свое требование, заявив, что без "письменного известия" Демидова не может начать следствие, поскольку в указе Петра I о сути жалобы заводчика на Татищева ничего не сказано. Демидов, увидев, что Геннин намерен произвести следствие досконально, с привлечением свидетелей и что ему придется отвечать за ложные показания, решил избежать расследования и пойти на мировую. Заводчик просил помирить их, заявив Геннину: "Я де писать не могу и как писать, не знаю, и не ябедник, и на капитана Татищева не истец, и взять мне с него нечего".

Однако генерал отказал Демидову на том основании, что царь приказал ему расследовать жалобу и выяснить, насколько она справедлива ("праведна"), а не мирить его с Татищевым. Геннин сказал заводчику: "Ежели он о том письменно не напишет, то всяк будет мнить, что он виноват для того, что ево, Татищева, уличить не может", и значит жаловался напрасно. Наотрез отказался пойти на мировую и Татищев, заявив Демидову: "Я де тебе дать не хочу, но с тебя взять хочу" 203. После этого заводчику ничего не оставалось, как письменно изложить свои претензии.

Против Татищева Демидов выставил два обвинения. Во-первых, он поставил в слободах, приписанных к Уктусскому заводу, заставы, которые не пропускали на демидовские заводы "хлебных и харчевых припасов". В подтверждение своей версии Демидов не мог привести конкретных фактов задержки привоза хлебных припасов, а сослался лишь на несколько случаев злоупотреблений заставщиков, причинивших обиды (брали взятки) торговым людям, которые везли продовольствие. "И того де ради, видя оную обиду, многие люди из слобод и деревень за вышеписанным страхом хлебных припасов и харчу вести не посмели" и поэтому на его заводах "в хлебе было великое оскудение", писал Демидов.

Во-вторых, Татищев отобрал у него часть пристани на Чусовой, постройка которой и дороги к ней стали ему "во многие деньги". На отнятой территории по приказу Татищева был построен амбар для хранения казенного железа и изба, где живут люди, занимающиеся отпуском казенного железа в Москву и Петербург. Все это затруднило его действия на пристани, особенно погрузку железа и припасов на суда. Демидов просил вернуть ему отобранную часть пристани, а отпуск казенного железа производить в ином месте. Других обвинений против Татищева в бумаге, поданной Геннину, заводчик не выдвинул.

Нетрудно заметить, что жалоба Демидова касалась частных вопросов, которые вполне могли быть урегулированы при наличии доброй воли заводчика, без обращения к высшей власти. Но Демидов хитрил, он не коснулся, по вполне понятным соображениям, главных причин его столкновения с коронной администрацией на Урале, представителем которой был Татищев. По всей видимости, в разговоре с царем в апреле 1722 г. Демидов обвинил Татищева в более тяжких грехах. Во всяком случае, жалоба Демидова, хотя и не была единственной причиной, повлекла за собой отставку Татищева. Однако Петр решил все же провести расследование, чтобы установить, насколько справедливыми были обвинения против Татищева. Дело приняло иной, и в известной мере неприятный для заводчика, оборот, который он вряд ли ожидал. И хотя Демидов и Татищев были поставлены в неравное положение: первый обвинял, второй только оправдывался, однако обвинения заводчика тоже становились объектом расследования, и это таило определенную угрозу. Поэтому, когда Геннин прибыл на Урал, Демидов предпринял попытку замять дело, предложив мировую, чтобы не допустить расследования. Но это ему, как мы знаем, не удалось.

На основе указанных двух пунктов обвинения Геннин и произвел расследование. Он потребовал письменного ответа от Татищева, допросил торговых людей, пострадавших от злоупотреблений заставщиков, разослал в слободы Верхотурского и Тобольского уездов представителей горной администрации и поручил им взять сказки от старост, десятских и мирских людей. Существо дела, судя по материалам следствия, таково. До приезда Татищева на Урал торговые люди, минуя единственную заставу в Уктусе, свободно ездили на демидовские заводы с различными товарами без уплаты пошлин. Татищев, увидев, что казна несет убытки, предложил усилить контроль. Сибирская губернская канцелярия поддержала его инициативу. В результате было создано еще несколько застав в разных пунктах, что значительно затруднило беспошлинный провоз товаров и, естественно, вызвало недовольство торговых людей, которые стали жаловаться Демидову на злоупотребления на заставах. Зная влияние и силу промышленного магната, они надеялись, что ему удастся вообще добиться, "чтоб таким крепким заставам не быть". Установление жесткого контроля с целью пресечения беспошлинной торговли, злоупотребления на некоторых заставах в какой-то мере ограничили поступление продовольственных и других товаров на демидовские заводы. Но помимо этого, Демидов усмотрел в действиях администрации нарушение своих прав и попытку вмешательства в его дела, к чему он не привык. Все это вызвало недовольство и жалобу заводчика.

Материалы следствия показывают, что действия Татищева были законными, продиктованными интересами казны. Важно отметить и то, что в своих распоряжениях управителям заводов, земским комиссарам, сотским и старостам приписных слобод (копии их имеются в следственном деле) он неизменно подчеркивал, "чтоб проезжих на Невьян-ские заводы Демидова с съестными припасы, ежели взяты пошлины по указу, не удерживали и обид им не чинили". Все эти лица подтвердили получение такого распоряжения.

Геннин опросил земских комиссаров и представителей таможенных застав, и все они в один голос заявили, что от Татищева никогда не было ни письменного, ни словесного приказания о задержке людей, везущих съестные припасы на заводы Демидова. Выборные 10 слобод Верхотурского и Тобольского уездов в своих сказках также показали, что никакого запрета на провоз "хлебных и харчевых припасов" на демидовские заводы не было и они их "по своей воле у кого было за излишеством в продажу возили". Геннин тщательно расследовал все случаи злоупотреблений заставщиков, указанные Демидовым, а заодно и другие, которые были выявлены в ходе следствия. Факты взяток и произвола подтвердились. Виновные были жестоко наказаны, пострадавшим вернули отнятые у них деньги и вещи.

Таким образом, первый и наиболее серьезный пункт обвинения Демидова против Татищева был полностью опровергнут в ходе расследования.

То же самое можно сказать и в отношении второго пункта. Татищев, Бурцев и старожилы Уткинской слободы уличили Демидова в неправильном освещении фактов. Дорога от Алапаевского завода до деревни Нижней на Чусовой впервые была проложена государственными крестьянами Уткинской слободы по приказу верхотурского воеводы. По этой дороге крестьяне возили на пристань в деревню Нижнюю, где были построены пристань и амбар, казенное железо и другие припасы. После передачи казенного Невьянского завода Демидову он построил в деревне Курья на Чусовой пристань, два амбара и две избы. Место для пристани было расчищено ранее, поскольку здесь стояло несколько крестьянских дворов. Демидов, по словам крестьян-старожилов, "расчистил только кустики малые". Вскоре на Курьинскую пристань (т. е. задолго до приезда Татищева на Урал) перевезли и казенный амбар, и отпуск государственного железа стал производиться отсюда. Демидов построил пристань на государственной земле, а не на собственной, поэтому его обвинение, что Татищев отобрал у него часть пристани, лишено основания. К тому же амбар (вместо старого, ставшего ветхим), избы и столбы для причала казенных судов были поставлены на пустом месте, почти на сорок саженей выше стоянки судов заводчика, поэтому, по словам крестьян, "утеснения и помешательства в струговой нагрузке" Демидову не было. Что касается дороги, то промышленник действительно затратил некоторую сумму денег на ее расчистку и строительство мостов, но в этом деле по его просьбе ему помогали крестьяне Уткинской слободы.

Как видим, жалоба Демидова была неосновательной, поскольку действия Татищева и в этом вопросе исходили из интересов казны и не ставили своей целью ущемить заводчика. Геннин, дабы не раздражать Демидова и избежать конфликтов в будущем, удовлетворил его просьбу и передал ему в единоличное пользование Курьинскую пристань. Для казны заводчик построил пристань в удобном месте на 300 саженей выше по Чусовой. Геннин просил Петра I дать указ на владение этой пристанью Демидову, так как он хороший промышленник и из-за пристани не стоит отнимать у него охоты к увеличению производства железа и меди на Урале. Конечно, не будь отношения Демидова с Татищевым столь напряженными и враждебными, они могли бы мирно разрешить этот вопрос, не доводя его до конфликта.

Разбором жалобы Демидова закончился первый этап расследования. Геннину согласно указу Петра I предстояло произвести также следствие "о всем деле Татищева". В указе не говорилось, что конкретно имелось в виду. Но, судя по выписке из следственного дела, можно полагать, что царь был недоволен медленным развитием казенной металлургической промышленности на Урале и деятельностью Татищева. До царя, очевидно, дошли какие-то слухи и о взяточничестве Татищева. Дело, видимо, не обошлось без наговора, а точнее, клеветы Демидова. Во всяком случае, Геннин начал второй этап следствия с того, что разослал во все приписные слободы к Уктусскому и Алапаевскому заводам указы, чтобы все люди без боязни доносили: во время управления заводами Татищева "не чинились ли кому какие напрасные обиды, взятки и грабительства" и не взимались ли излишние поборы сверх положенных. О том же было объявлено в Кунгуре и Кунгурском уезде, а также на заводах. Тем людям, которые, зная о злоупотреблениях, не донесут о них, указ грозил жестоким наказанием ("будут биты кнутом нещадно"). Все священники обязаны были читать этот текст вслух в воскресные и праздничные дни. Геннин в выписке признавался, что он "и тайно, и явно, и через людей везде о всех ево Татищевых делах, сколько возможности было, следовал". Однако ни от кого никаких жалоб на злоупотребления Татищева не поступило. Характерно, что во время следствия Демидов не отважился обвинить Татищева во взяточничестве.

Геннин потребовал от Татищева ответа на ряд вопросов, касавшихся состояния казенной металлургической промышленности на Урале в период его управления. Вопросы были сосредоточены на негативных моментах, т. е. носили односторонний характер и совсем не касались положительных результатов многогранной деятельности Татищева. Почему Татищев не размножал медные заводы и "меди плавить не велел"? Отчего он, видя, что Уктусский завод расположен в неудобном месте, "вновь железных заводов в удобном месте не построил и не размножил и о том старания не имел"? По какой причине Татищев и Блиер "о литье пушек не радели" и не увеличили выпуск кровельного железа и других припасов? Почему на Уктусском заводе мастера изготовляли железо плохого качества и это железо от них принимали?

Читатель из предыдущего изложения знает, что дело обстояло не совсем так, вернее, совсем не так, как это изображено в вопросах. В качестве примера достаточно сослаться на татищевский проект строительства крупного железоделательного завода на Исети с производительностью 150-200 тыс. пуд. железа в год и организацией производства при нем стали, кровельного железа, проволоки, жести и т. п. Татищев приступил к осуществлению этого проекта, но он, как и некоторые другие его предложения, был отвергнут Берг-коллегией. Татищев много сделал на Урале. Но он мог бы добиться значительно больших результатов, если бы имел поддержку и помощь со стороны Берг-коллегии, располагал квалифицированными специалистами и обладал большей самостоятельностью. Именно на эти обстоятельства и указывал Татищев в своих ответах, подчеркивая, что это касается увеличения производства железа и меди, литья пушек и т. д.

Татищев доказал, что при нем железо "ковали по данным образцам и принимали доброе и чистое". В ходе следствия выяснилось, что после его отъезда на Уктусском заводе стали делать "плохое и ломкое железо" и не по образцам. По приказу Геннина виновные были сурово наказаны.

Геннин признал ответы Татищева на свои вопросы убедительными. И ход следствия, и изучение положения дел на Урале все более утверждали генерала в том, что Татищев во время своего управления промышленностью не допустил оплошностей и "нерадения". Более того, он находил, что его действия и проекты полностью отвечали потребностям развития казенной металлургии на Урале. В письме кабинет-секретарю Макарову от 4 февраля 1723 г., подводя итоги расследования "дела Татищева", Геннин отмечал: "Я более не нашел до сего про него ничего, кроме изрядного определения, а ежели против ево требования из Берг-коллегии помешательства не было, то он також в завоцком строении не плошился".

Портрет Вилима де Геннина. Гравюра XVIII в.

Итак, расследование, произведенное Генниным, окончилось благополучно для Татищева. Жалоба Демидова и другие обвинения против него не подтвердились. Царь признал его невиновным. Казалось, гроза миновала и после всех тревог и волнений, длившихся полтора года, наступило успокоение. Но оно было недолгим. Василия Никитича подстерегала новая неприятность, совершенно для него неожиданная. Дело в том, что до Геннина дошли слухи о взяточничестве и других злоупотреблениях управителей казенных заводов и он послал в октябре 1723 г. фискала И. Крупенникова и Е. Украинцева расследовать, "какие обиды в народе от комиссаров были". Уполномоченные Геннина взяли у старост и выборных в слободах записные книги, где фиксировались "особливые" мирские расходы. Из этих книг были сделаны выписки, которые Геннину показали, что к Татищеву в 1720-1722 гг. "поступили неуказные мирские сборы", включавшие продовольственные припасы и небольшую сумму денег, всего на 21 руб. 71 коп.

Несмотря на то что речь шла о незначительной сумме, к тому же, может быть, преувеличенной, Геннин решил провести дополнительное расследование. Татищев, отвечая на его вопросы, показал, что речь идет не о взятках' ("лихоимании"), а о "доброхотных приношениях", которые он принимал, не желая "оскорбить крестьян". Никакого облегчения в работах и сборах он им за это не обещал. "И оное чинить было за такие малые и суще бездельные приношения не за что и не чинено, но паче при мне им починкою старых и начинанием новых заводов работ умножилось". Как следует из ответа Татищева, деньги и припасы он употребил не на свои нужды, а на содержание пленных шведских офицеров, оказывавших ему помощь советами в заводских делах. Шведские офицеры более года кормились в доме Татищева, и не только при нем, но и во время его отлучек. Расходы на их пропитание, по его словам, в десять раз превосходили размеры "приношений крестьян". Более того, всех их он снабдил одеждой и деньгами при отъезде на родину после Ништадтского мира. Вполне возможно, что с некоторыми из них он встречался во время пребывания в Швеции в 1724-1726 гг. Татищев указывал, что имел разрешение Берг-коллегии содержать шведских пленных на казенный счет, но не воспользовался им, и в доказательство ссылался на письмо вице-президента коллегии А. К. Зыбина к нему от 20 июня 1721 г. В письме, в частности, говорилось: "Что вы изволите содержать шведских пленников на своем коште, и оное напрасно учинено, надлежало им пищу и квартиру определить государеву довольную, кто чему из них достоин, понеже они были не для ваших прибытков, но для государева дела".

Геннин допросил старост и выборных, которые показали, что все припасы и деньги "по их сибирскому обыкновению" принесли Татищеву "в почесть", без принуждения и угроз и что он им за это "льготы чинить в заводских работах и сборах не обещал". В то же время местные жители подтвердили показания Татищева, что пленные шведы кормились в его доме.

Как видим, расследование показало, что оснований для обвинения Татищева во взяточничестве, по существу, нет. Да и все дело было настолько незначительным, что Геннин вполне мог бы не сообщать о нем в центр. Однако генерал выслал все материалы дополнительного следствия в Кабинет, Сенат и Берг-коллегию. Ответ на вопрос, почему он так поступил, мы найдем в его письме Макарову от 23 октября 1723 г.: "Хотя сие и малое дело, однакож мне нельзя не объявить",- писал он. Во-первых, дал присягу все справедливо исследовать. Во-вторых, "Демидов об оном деле не без известия", а потом через него проведает Ф. М. Апраксин, "и так целый год ко мне не изволит писать и я призна-ваю, что изволит на меня гневаться". И когда адмирал узнает, то первыми его словами будут: "Бедного Демидова ты обвинил, а Татищева взятки утаил. И в то время государь велит меня судить и расстрелять по достоинству".

Итак, генерал стремился избежать упреков в том, что потакает Татищеву, а главное, не желал ссориться с влиятельным сановником (покровителем заводчика), опасаясь его гнева. Эти обстоятельства и определили действия Ген-нина. Вместе с тем он просил Макарова заступиться за Татищева ("и хто бывает без греха, кроме бога"), поскольку "постороннему лутче показать милость, нежели мне", писал он. Материалы дополнительного следствия, произведенного Генниным в октябре 1723 г., из-за незначительности обвинения, предъявленного Татищеву, в дальнейшем расследовании не принимались во внимание.

Татищев был глубоко убежден в своей правоте. Это придавало ему силы и уверенность, что "розыск" подтвердит необоснованность обвинений Демидова и кончится благополучно. 9 ноября 1722 г. он писал из Кунгура Брюсу: "Сего дня отъезжаем к Соли Камской для осмотру рудных мест, а оттуда, возвратясь, поедем к Демидову на заводы для розыску. Однакож я ни малого сумнения и страха не имею, чтоб мог Демидов жалобу свою за истинну доказать". Впрочем, время покажет, осторожно добавлял он 216. В период следствия Татищев держался твердо, с достоинством. Его обстоятельные и аргументированные ответы сыграли немаловажную роль в том, что Геннин, затем и Высший суд при Сенате оправдали его.

Мы уже отмечали, что с самого начала расследование конфликта между Демидовым и Татищевым носило односторонний характер. Заводчик и Татищев были поставлены в неравное положение. Татищев пытался изменить его, иначе говоря, сделать, объектом расследования беззаконные действия заводчика, подрывавшие развитие казенной металлургии, оскорбление им представителей горной администрации и нежелание выполнять ее требования, отказ платить "десятину" и т. д. Видимо, не без его влияния во время следствия Блиер обратился к Геннину с жалобой на Демидова, в которой подробно излагал все "противности" заводчика и просил расследовать их. Однако генерал, не желая ссориться с Демидовым, и особенно с его влиятельными покровителями, отказался разбирать эту жалобу. Придерживаясь формальной точки зрения, он заявил, что в инструкции, данной ему Петром, не говорится о расследовании "прежних помешательств" Демидова казенным заводам. Сообщая об этом Берг-коллегии в донесении от 18 февраля 1723 г., Геннин писал, что без именного указа, подписанного самим царем, он вести следствие о заводчике не будет. Свой отказ генерал мотивировал тем, что Демидов признает только указы за подписью Петра. К тому же он, Геннин, занят горнозаводскими делами и ему не до следствия. Однако подобные мотивы вряд ли можно признать серьезными, они более походили на отговорки. Как видим, Геннин отнюдь не был так прямодушен и беспристрастен при расследовании конфликта Демидова с Татищевым, как это принято считать. И позднее, после того как Высший суд принял решение о взыскании штрафа с Демидова, генерал взял под защиту заводчика.

Татищев был недоволен тем, как Геннин вел следствие, и имел на то основания. Свое недовольство он отчетливо выразил в письме от 16 марта 1723 г. к сибирскому губернатору, находившемуся в это время в столице, А. М. Черкасскому: "О себе доношу, хотя знаю себя по совести чиста во всем здешнем деле, однакож от розыску или паче от происку терплю кождодневную досаду и только забавляюсь книгами и токарным станком".

Несмотря на решение Берг-коллегии об отстранении Татищева во время следствия от всех горнозаводских дел, Геннин с самого начала своего приезда на Урал привлек его к строительству Исетского (Екатеринбургского) завода, перестройке старых предприятий и к другим работам. Татищев участвовал в выборе удобных мест для новых заводов и составлении чертежей-планов постройки. Однако участие Татищева в заседаниях Высшего горного начальства, или обер-берг-амта, как его стали называть при Геннине, генерал считал невозможным, опасаясь, что это может вызвать недовольство Петра. В письме Брюсу от 17 декабря 1722 г. свое решение о привлечении Татищева к горнозаводским делам Геннин мотивировал недостатком на Урале "способных людей к строению заводов", "радением и искусством" Татищева, знанием им местных условий. К тому же первые две недели розыска показали, что за Татищевым нет такой вины, из-за которой его нельзя было бы определить к делам. В случае же болезни или отъезда, заключал генерал, меня никто, кроме Татищева, заменить не сможет. Такого же содержания письмо Геннин отправил и в Кабинет.

Геннина очень волновал этот вопрос, ибо он не знал, какова будет реакция Петра. Главное же заключалось в том, что ему не хотелось застревать на Урале. Кстати говоря, апрельский указ 1722 г. Петра Геннину об исправлении старых и строительстве новых заводов и о розыске между Демидовым и Татищевым носил характер временного поручения. Генерал видел достойного преемника только в Татищеве, который мог обеспечить развитие казенной металлургической промышленности и тем самым увеличить экспорт железа за границу (с целью получения валюты, в которой была большая нужда), а также добычу меди, необходимой для чеканки монеты в России. Поэтому, когда следствие подходило к концу и генерал окончательно убедился в том, что Татищев прав, он вновь пишет (4 февраля 1723 г.) кабинет-секретарю (конечно, для передачи царю), что в случае его отъезда с Урала, "кроме Татищева, всех зачатых дел в добром порядке здесь содержать некому". Весьма существенно примечание Геннина, что Татищев его об этом не просил, "токмо я об нем прошу, чтоб ему быть здесь берг-советником" и управлять всеми заводами Урала и Сибири.

Что же касается присланного сюда Петром в качестве обер-директора гвардии сержанта Украинцева, то от него "мало помощи". "Хотя он человек добрый", но ни по своему разуму, ни по знаниям и опыту не пригоден к роли руководителя всей металлургической промышленностью на востоке страны. Ему разве что можно вручить какой-либо один завод. Далее Геннин писал, что от Михаэлиса мало проку: он все время болеет, живет в Соликамске и на медных рудниках был только один раз. Генерал сообщал также, что следствие вскоре будет закончено, после чего он немедленно отправит в столицу с нарочным выписку из розыскного дела между Демидовым и Татищевым.

В середине февраля 1723 г. Геннин писал царю, что послал в Кабинет "обстоятельную выписку" из следственного дела. Он подробно охарактеризовал причины и суть конфликта между Демидовым и Татищевым. Генерал признал жалобу Демидова необоснованной, а действия Татищева законными. Как и в письме Макарову от 4 февраля, он вновь отмечал, что Украинцев никоим образом не справится с таким сложным и большим делом, как управление казенными заводами и приписными слободами на Урале, и что "к тому делу лутче не сыскать как капитана Татищева. И надеются, что в.в. изволите мне в том поверить, что я оного Татищева представляю без пристрастия, не из любви или какой интриги, или б чьей ради пользы". Отметив достоинства Татищева, генерал подчеркивал, что рекомендует его на свое место, исходя прежде всего из государственных интересов. Геннин выражал надежду, что царь, заслушав выписку из следственного дела, сам убедится в том, что Татищев ни в чем не виновен. "И ныне он, Татищев, в великой печали и умирает, что он у в.в. для Демидова не в милости, а как о нем дело сам изволишь усмотреть, пожалуй, не имей на него гневу и выведи его из печали",- писал Геннин Петру.

Геннин беседовал с Татищевым в отношении своего предложения и получил отрицательный ответ. В сложившихся условиях, сказал Татищев, когда он не оправдан, а Демидов не наказан за клевету, у него будут связаны руки, он не сумеет действовать смело и независимо. К тому же у него нет никакой надежды, что его труд будет оценен, "а особливо в таком отдалении, где и великого труда видеть неможно".

Петр был занят, и Макарову никак не удавалось доложить ему о деле Татищева. Это обстоятельство очень беспокоило генерала. В письмах кабинет-секретарю он настоятельно просит его получить резолюции царя на свои донесения, связанные с развитием горнозаводской промышленности на Урале, и решить вопрос о Татищеве. Так, 13 июня 1723 г. Геннин писал Макарову: "Хотя Берг-коллегия объявляет, чтоб быть ему [Татищеву] у прежнего дела, которым бы я весьма доволен был, токмо без имянного е. в. указа, избегая подозрения, определить его ни к чему и в Москву отпустить не смею". Эти слова генерала не следует воспринимать буквально, поскольку они не вполне точно отражают истинное положение. Татищева он привлекал к разным заводским делам, но поручить ему руководство Высшим горным начальством, т. е. все делопроизводство, связанное с управлением заводами и приписными слободами (к чему Геннин как инженер-практик питал органическую неприязнь), он без указа действительно опасался.

С такой же просьбой - ускорить решение вопроса о Татищеве - Геннин обратился в Берг-коллегию и к ее президенту Я. В. Брюсу. Генерал еще и еще раз подчеркивал, что Татищев "здесь зело надобен". Зная, что Брюс покровительствует Татищеву, Геннин просил президента ходатайствовать перед Петром об определении Татищева по-прежнему к горнозаводским делам на Урале. Если же Брюс не считает это возможным, тогда пусть пришлет вместо Татищева другого, кому бы он, генерал, мог вручить все дела после своего отъезда. Что же касается Татищева, то он может государству и в других местах "потребные услуги чинить". Геннин откровенно писал графу, что опасается, как бы его настойчивые требования в отношении Татищева не были неправильно расценены Петром. Царь может подумать, что он действует по просьбе Татищева, который якобы хочет остаться на Урале, чтобы отомстить Демидову.

Какова была реакция Брюса на это письмо, мы не знаем. Однако вскоре (в начале июля 1723 г.) в Екатеринбург пришло письмо Макарова, в известной мере разрешившее сомнения Геннина. Кабинет-секретарь уведомлял, что получил выписку из следственного дела, которую царь намерен на днях слушать. Он выражал надежду, что в скором времени сумеет дать знать Геннину о решении Петра как о следственном деле, так и об определении Татищева к управлению заводами. Пока же Татищева можно привлечь к выполнению разных заданий, "ежели ныне нужда того требует и он в помянутом деле совершенно прав".

Петр, ознакомившись с выпиской из следственного дела и донесениями Геннина и убедившись в невиновности Татищева, 16 июля 1723 г. сообщил генералу, что ему на Урале быть недолго и что намерен отозвать его в столицу, а вместо него оставить Татищева. Что же касается Михаэлиса, который непрерывно ссорился с Генниным, то царь приказал вернуть его в Берг-коллегию. После этого письма генерал считал, что теперь у него есть законные основания сделать Татищева своим первым помощником.

Совместная работа с Генниным

Чем же занимался Татищев при Геннине? Прежде всего, строил новые заводы: Екатеринбургский, Ягошихинский (на месте которого впоследствии возник город Пермь) и Пыскорский (близ Соликамска). Об участии Татищева в строительстве Екатеринбургского завода и города было сказано ранее. В течение трех месяцев (конец июня - конец сентября) он ведал постройкой двух медеплавильных заводов. Пыскорский завод строился по чертежу, составленному Татищевым, который получил высокую оценку Геннина ("зело хорош"). Татищев руководил работами- по расчистке места для заводов, закладке всех заводских зданий, ремонту плотин, заготовке строительных материалов (леса, камня, кирпича, глины и пр.). В Соликамске Татищев добился (правда, с "великой бранью") от воеводы кн. Вадбольского отправки на строительство Пыскорского завода 160 "вольных работников" (ранее туда было прислано всего 14 человек), что ускорило дело.

На Пыскорском заводе работал маркшейдер саксонец Штифт, который был хорошим специалистом (он приехал на Урал вместе с Генниным). Татищев, как и ранее, проявляя заботу о подготовке отечественных кадров, поручил ему, несмотря на возражение Михаэлиса (утверждавшего, что в контракте с иноземцем это не записано), обучать маркшейдерскому и пробирному делу ("ибо сия наука нужнейшая горным начальникам") А. Порошина, И. Юдина и шихтмейстера А. Одинцова (Геннин потом определил к Штифту для обучения плавке, перечистке меди и пробирному делу дополнительно еще трех учеников из Кун-гурской школы). Татищев послал в Екатеринбург роспись маркшейдерских инструментов, необходимых для обучения, и просил Геннина затребовать их от Берг-коллегии, "ибо без того положения руд и копаней совершенно познать и на чертеже обстоятельно к разсуждению представить невозможно". Роспись была послана в столицу, и на основании ее Берг-коллегия заказала мастерам требуемые инструменты и отправила их на Урал.

Екатеринбургский завод. Плющильная машина. 1734 г.

Подводя итоги проделанной работы, Татищев сообщал 22 сентября 1723 г. Берг-коллегии, что если погода не помешает, то Пыскорский завод через шесть недель "совсем будет готов", а в Ягошихинском плотина и все заводские здания построены, остается только поставить водяные колеса, так что через неделю можно будет начать плавку меди. На заводе было заготовлено 24 тыс. пуд. руды и 1000 пуд. белой глины. Татищев заключил с подрядчиками договоры о поставке на два завода извести и дров для жжения угля. Подрядчики заявили, что известь приготовлена и вскоре будет доставлена. Узнав, что в верховьях Камы имеется колчедан, "который к плавленью [меди] весьма нужен", Татищев послал туда людей, и они набрали 500 пуд., а еще столько же обещали добыть в ближайшее время. Передав Пыскорский завод Михаэлису, а Ягошихинский Берглину и плавильному мастеру Циммерману, Василий Никитич стал готовиться к отъезду, ибо получил письмо от Геннина с требованием вернуться в Екатеринбург, "понеже в вас мне здесь великая нужда", объяснял генерал. Геннин сообщал радостные вести: царь признал Татищева невиновным и приказал по-прежнему определить к горнозаводским делам.

В Екатеринбурге Геннин объявил Татищеву, что намерен послать его в столицу с "нужнейшими донесениями", финансово-отчетной документацией, штатным расписанием Высшего горного начальства и уральских заводов. Подготовку этих документов Геннин поручил Татищеву, который был занят этой работой в октябре-ноябре 1723 г. Кстати говоря, генерал и ранее привлекал его к составлению донесений в Сенат, Кабинет и Берг-коллегию. Это видно хотя бы из того, что некоторые донесения в центральные учреждения, подписанные Генниным, касавшиеся важных вопросов развития металлургической промышленности, во многом текстуально повторяли предложения и донесения Татищева 1720-1722 гг. в Берг-коллегию. Иногда Татищев участвовал и в составлении писем Геннина Петру I. Вот что, например, писал Н. К. Чупин о письме Геннина Петру от 12 июня 1723 г.: "Черновая этого доношения, сохранившаяся в делах екатеринбургского архива, замечательна тем, что в начале (полторы страницы) писана рукой Татищева, который в 1723 г., находясь при Генни-не, составлял для него некоторые бумаги, потом полстраницы рукой Геннина, потом страница опять рукой Татищева, а далее, до конца, рукой подьячего, под диктовку Геннина (судя по слогу)".

И. Ушаков. Вид Екатеринбургского завода. 1734 г.

В середине октября Татищев завершил составление обширного наказа комиссару Екатеринбургского завода Федору Неклюдову, над которым работал по поручению Геннина в течение длительного времени. Неклюдов был назначен на эту должность по рекомендации Татищева, приметившего его еще в 1721 г. Ранее он работал подьячим на Каменском заводе. На Геннина Неклюдов произвел впечатление знающего и опытного человека. "Такого, как Неклюдов, к правлению заводскому в комиссары во всей Сибири сыскать невозможно, понеже он из младенчества находится при заводах и довольно в том знание имеет",- писал Геннин в Берг-коллегию в конце октября 1723 г. Кроме непосредственного управления Екатеринбургским заводом, Неклюдов ведал и тремя другими (Уктусским, Каменским и Алапаевским).

Много внимания Татищев уделял основанию школы в Екатеринбурге, постройка которой была завершена в октябре. Школа была рассчитана на обучение примерно 100 учащихся. В ней имелись две "светлицы учебные", каморы для учителя, а также книг и инструментов. Татищев и Геннин возлагали большие надежды на учеников. "Впредь же чрез оных уповаем большую пользу получить",- сообщал генерал Берг-коллегии, прося ее прислать учителей, книги и инструменты.

Выписка из следственного дела о конфликте между Татищевым и Демидовым, посланная Генниным в феврале 1723 г., рассматривалась в Высшем суде. Дело было решено в пользу Татищева незадолго до его приезда в Петербург. По приговору суда от 22 ноября 1723 г. Татищев был признан невиновным. С заводчика же решили взыскать штраф в размере 30 тыс. руб. за то, что он, действуя в нарушение указов (строго запрещавших подачу прошений непосредственно царю), "о своей обиде на Татищева" обратился не по инстанции (т. е. не в Берг-коллегию, которой был подчинен Татищев), а "дерзнул его величество в неправом своем деле словесным прошением утруждать". Надо думать, Петру это наказание показалось слишком чрезмерным и он, будучи в канцелярии Высшего суда, 15 января 1724 г. приказал окончательное решение вопроса отложить до приезда в столицу Геннина.

Мотивы такого решения в источнике не приводятся. Можно полагать, что царь, расценивая действия Татищева как правильные, отвечавшие интересам государства, в то же время не находил возможным подвергнуть уральского заводчика столь огромному штрафу, учитывая его заслуги в развитии металлургической промышленности и в поставке армии и флоту вооружения и других необходимых припасов. Во всяком случае, ясно одно, что он не хотел сказать своего окончательного слова, не выслушав рассказа Геннина, которому всецело доверял, о всех обстоятельствах дела,

Геннин приехал в Петербург после смерти Петра, когда обстановка при дворе изменилась. С воцарением Екатерины I вновь взошла звезда Меншикова, который стал "некоронованным правителем" государства. Генерал, как мы знаем, был глубоко убежден в несправедливости жалобы Демидова и в законности действий Татищева как представителя центральной власти на Урале и прямо писал об этом Петру, в Сенат и Брюсу. Однако и ранее, и особенно после смерти Петра, он опасался, что результаты произведенного им розыска по делу Татищева и Демидова вызовут недовольство и гнев всесильного Меншикова и Апраксина. Поэтому, когда запросили его мнение о решении Высшего суда, Геннин принялся выгораживать промышленника, подчеркивая, в каком хорошем состоянии находятся его заводы, от которых и польза государству в целом, и "великая прибыль" казне от сбора налога ("десятого") и пошлин при продаже Демидовым продукции своих заводов. В заключение генерал высказался в том духе, что таких хороших заводчиков, как Демидов, "не надо штрафовать и в печаль приводить".

Г. Бухгольц. Портрет императрицы Екатерины I. Первая треть XVIII в.

Высший суд, заслушав мнение Геннина в ноябре 1725 г., решил доложить об этом деле императрице и представил ей краткий экстракт своего прежнего решения и текст мнения генерала. Мы не знаем, поступили ли эти документы на рассмотрение Екатерины. Вероятнее всего, нет. Во всяком случае, никаких упоминаний в архивных материалах мы не обнаружили. Акинфию Демидову (его отец, Никита, к этому времени уже умер), опираясь на поддержку Меншикова, видимо, удалось спустить дело на тормоза.

Татищев, находившийся в это время в Швеции, вряд ли знал о данном решении Высшего суда. Однако в июне 1726 г., вскоре после своего возвращения в Россию, он обратился к Екатерине с просьбой о взыскании штрафа с А. Демидова. Челобитная Татищева написана в резком тоне, автор ее не очень выбирал слова, выражая чувство гнева против заводчика. Татищев обвинял Демидова в "пагубной клевете", цель которой заключалась в том, чтобы "без всякой моей причины меня погубить". Следствием этой клеветы был гнев царя, вызвавший чувство страха, "от которого не токмо здоровья моего лишился, но едва живот удержал", в то время как он, Татищев, за "верную и прилежную" службу рассчитывал на "милость государя". Кроме того, в период следствия ему не платили жалования, отчего он "впал в долги и разорение". Татищев напоминал императрице, что Высший суд полностью оправдал его и приговорил "за невинное терпение и разорение учинить мне награждение" и что Петр, отпуская его в Швецию, тоже обещал выдать ему "оное награждение".

Челобитная в целом верно отражала суть дела, за исключением разве предпоследнего пункта. В приговоре Высшего суда предусматривалось взыскание штрафа с Демидова в пользу казны, а о денежном вознаграждении Татищеву ничего не говорилось. Что же касается обещания Петра, то оно целиком остается на совести челобитчика, ведь проверить его слова после смерти царя было невозможно. На просьбу Татищева не последовало резолюции, ее (и, видимо, не без влияния Меншикова) оставили без внимания, хотя, как это следует из отметки на челобитной, 23 сентября в Кабинет императрицы из канцелярии Высшего суда были посланы "ведение и экстракт о деле Татищева и Демидова".

Петербургские приказчики Демидова сообщили ему, что Татищев подал челобитную императрице. Это известие вызвало тревогу у заводчика. Несмотря на покровительство Меншикова, Демидов не был вполне уверен в благоприятном исходе дела и не мог предугадать, чем обернется для него обращение Татищева к Екатерине. И хотя решение Высшего суда о взыскании штрафа с Демидова не было утверждено, но ведь никто и не отменял его. К тому же Татищев имел все основания для взыскания вознаграждения, потому что жалоба заводчика являлась клеветой, а следовательно, оскорблением. Короче говоря, Демидов склонялся к тому, чтобы не доводить дела до конфликта, а пойти на мировую. Но прежде чем предпринять этот шаг, он решил "посоветоваться" с Меншиковым. В письме светлейшему князю от 15 февраля 1727 г. он спрашивал, мириться или не мириться ему с Татищевым. "Понеже который приговор до мнения Геннина в Вышнем суде и учинен, и в том того не показано, чтоб ему, Василию Татищеву, какую награду учинить. Но однакож в сем на высокое вашей высококняжеской светлости отеческое милосердие полагаюсь, как ты, государь, о сем соизволишь, хотя ему что и дать - быть так". Короче говоря, в окончательном решении вопроса заводчик положился на Меншикова.

Татищев, учитывая, что за спиной Демидова стоит Меншиков и что его челобитной не было дано хода, тоже решил пойти на мировую. Заводчик в упомянутом письме к светлейшему изображает дело так, что предложение о мировой исходило от Татищева. Насколько справедливо это утверждение, сказать трудно. Могло оказаться и наоборот. Демидову выгодно было представить Меншикову, что инициатива исходила от Татищева, поскольку это можно было расценить как признак его неуверенности в благоприятном исходе и тем склонить светлейшего к отказу от мировой, что больше устраивало заводчика. Но Ментиков, очевидно, посоветовал мириться. Так или иначе, "полюбовная сделка" между Демидовым и Татищевым состоялась. Заводчик, желая обезопасить себя в будущем и узаконить заключенную сделку, просил Татищева подать другую челобитную, которая перечеркнула бы прежнюю. Татищев выполнил эту просьбу. В новой челобитной (март 1727 г.), резко отличавшейся от прежней своим спокойным примирительным тоном, он сообщил, что "добровольно помирился" с вдовой Н. Демидова Авдотьей Федотовной и ее сыном Акинфием, и обязывался за себя, своих детей и наследников впредь не возбуждать дела против Демидовых. В апреле того же года А. Демидов, в свою очередь, сообщил Меншикову, что "с господином советником Татищевым в происшедшем между нами деле состоялся мир".

Имеются разноречивые сведения о сумме, выплаченной Дкинфием Демидовым Василию Никитичу. Первый в письме Меншикову (февраль 1727 г.) сообщал, что Татищев просил у него 2 тыс. руб. Спустя 20 лет Татищев называл другую, в три раза большую, цифру. Вполне возможно, что в ходе переговоров заводчику пришлось раскошелиться на большую сумму. Но не исключено, что Татищев из престижных соображений, а также за давностью события мог допустить ошибку.

Казалось, конфликт навсегда исчерпан. Но судьбе было угодно еще раз столкнуть Татищева с А. Демидовым. Это произошло в 30-х годах, когда Татищев сменил Геннина на посту начальника горнозаводской промышленности Урала и Сибири. И хотя требования Татищева к промышленнику и на сей раз были законными, Демидов, действовавший через временщика Анны Ивановны Бирона, добился того, что его освободили от подчинения горной администрации и передали в ведение Коммерц-коллегии. "Татищев был принесен в жертву" уральскому промышленному магнату,- пишет Н. И. Павленко. И с этими словами нельзя не согласиться.

Татищев всю жизнь помнил о конфликте с уральским заводчиком. Очень уж много вреда причинили ему Никита и Акинфий Демидовы. И в письмах, и в "Истории Российской" он неизменно подчеркивал, что клевета Н. Демидова могла привести к самым печальным последствиям. Вот что, например, он писал кабинет-секретарю И. А. Черкасову в начале 1744 г.: "Демидов чрез адмирала графа Апраксина так меня пред его величеством оклеветал, что все думали о моей погибели, но я, ведая мою правду и надеясь, что его величество сам дело внятно рассмотрит и неправую клевету наказать не оставит, смело поступал и оправдавься большую е.в. милость получил".

Публикуется с сокращениями по книге А. И. Юхт Государственная деятельность В. Н. Татищева в 20-х - начале 30-х годов XVIII в. - М: Наука, 1985 г.