Три конца - эпилог

Эпилог

По дороге из Мурмоса в Ключевской завод шли, не торопясь, два путника, одетые разночинцами. Стояло так называемое "отзимье", то есть та весенняя слякоть, когда ни с того ни с сего валится мокрый снег. Так было и теперь. Дорога пролегала по самому берегу озера Черчеж, с которого всегда дул ветер, а весенний ветер с озера особенно донимал.

-- Эк его взяло! -- ворчал высокий сгорбленный путник, корчившийся в дырявом дипломате. -- Это от Рябиновых гор нашибает ветром-то... И только мокроть!.. Прежде, бывало, едешь в фаэтоне, так тут хоть лопни дуй...

-- Ох, было поезжено, Никон Авдеич!.. А теперь вот на своих на двоих катим. Что же, я не ропщу, -- бог дал, бог и взял. Даже это весьма необходимо для человека, чтобы его господь смирял. Человек превознесется, задурит, зафордыбачит, а тут ему вдруг крышка, -- поневоле одумается.

-- Правильно, Самойло Евтихыч.

Это были наши старые знакомые -- Палач и старик Груздев. Груздев совсем был седой, но его грубое лицо точно просветлело и глаза смотрели с улыбающеюся кротостью. Одет он был в старый полушубок, видимо, с чужого плеча, и в выростковые крестьянские сапоги. Рядом с ним Палач казался гораздо старше: сгорбленный, худой, с потухшими глазами и неверною походкой. Сказывался старый пьяница, утоливший в водке всю свою богатырскую силу. Палача мучила одышка, и он через каждые две-три версты садился отдыхать. Груздев тоже присаживался рядом с ним и все что-нибудь говорил, точно старался развлечь своего спутника.

-- Долги, поди, будешь собирать в Ключевском-то? -- спрашивал Палач, раскуривая дорожную трубочку.

-- Надо походить по добрым людям... Только это напрасно: бедным отдать нечего, а с богатых не возьмешь. Такой народ пошел нынче, что не сообразишь...

-- А приказчими-то твои как разжились нынче... Илюшка Рачитель вон как в Мурмосе расторговался, Тишка в Ключевском, а про Артема Горбатого и говорить нечего... В купцы, слышь, записаться хочет. Он ведь на Катре женился, на хохлушке?

-- На ей на самой.

-- Ну, а как Вася?

-- А мой-то Васька устроился совсем хорошо, как женился. Третий год пошел, как Петр-то Елисеич кончился в душевной больнице, а Нюрочка и вышла замуж за Васю через год.

-- Хорошо живут?

-- Лучше не надо... Она тут земскою учительшей, а Вася-то у ней в помощниках. Это он так, временно... Лавку открывает, потребительская называется, чтобы напротив солдату Артему: сами сложатся, кто хочет, накупят товару и продают. Везде по заводам эта самая мода прошла, а торгующим прямой зарез...

-- Что же начальство смотрит? Ежели бы при мне начали устраивать таких потребителей, так я прописал бы им два неполных... До свежих веников не забыли бы!

В этих разговорах время шло незаметно. Палач сильно ослабел и едва волочил ноги. Его душил страшный кашель, какой бывает только у пропойц. Когда они уже подходили к Ключевскому заводу, Палач спросил:

-- У сына остановишься, Самойло Евтихыч?

-- А не знаю. Ближе бы к сыну, да беспокоить не хочется. Есть у меня дружки на Ключевском, у кого-нибудь пристану. А ты?

-- Я-то? Уж, право, и не знаю... Да и иду-то я с тобой не знаю зачем. В кабак к Рачителихе сперва пройду.

Груздев только вздохнул и про себя пожалел совсем погибшего человека. Сам он чувствовал себя так хорошо и легко, точно снова родился. Палач все время проживал в Мурмосе, опускаясь все ниже и ниже. Сначала он кутил дома, потом ходил по знакомым, выжидая угощения, а кончал кабаком. В Ключевской завод, где он когда-то царил, его давно тянуло, но удерживала известная гордость, какая сохраняется и у пьяниц. Встретившись с Груздевым, он вдруг решил отправиться в Ключевской завод. Ему хотелось повидать Анисью, которая завела там какую-то торговлю и, как говорила молва, жила припеваючи. Он знал, что Анисья жила с бывшим груздевским обережным Матюшкой Гущиным, но это ничего не значит: неужели у них не найдется для него рюмки водки?

В Ключевском заводе путешественники распростились у кабака Рачителихи. Палач проводил глазами уходившего в гору Груздева, постоял и вошел в захватанную низкую дверь. Первое, что ему бросилось в глаза, -- это Окулко, который сидел у стойки, опустив кудрявую голову. Палач даже попятился, но пересилил себя и храбро подошел прямо к стойке.

-- Налей стаканчик... -- хрипло проговорил он, бросая несколько медяков на стойку.

Рачителиха еще смотрела крепкою женщиной лет пятидесяти. Она даже не взглянула на нового гостя и машинально черпнула мерку прямо из открытой бочки. Только когда Палач с жадностью опрокинул стакан водки в свою пасть, она вгляделась в него и узнала. Не выдавая себя, она торопливо налила сейчас же второй стакан, что заставило Палача покраснеть.

-- Что, признала? -- спросил он, делая передышку.

-- Как не признать, Никон Авдеич...

Окулко поднял голову и внимательно посмотрел на Палача. Их глаза встретились. Палач выпил второй стакан, вытер губы рукой и спросил Окулка:

-- Что, узнал?

Не дожидаясь ответа, Палач хрипло засмеялся.

-- Откуда бог несет? -- спрашивала Рачителиха участливым тоном. -- Вон какая непогодь.

-- А пришел посмотреть, как вы тут живете... Давно не бывал. Вот к Анисье в гости пойду... Может, и не прогонит.

-- Как будто оно неловко, Никон Авдеич, -- заговорила Рачителиха, качая головой. -- Оно, конечно, дело житейское, a все-таки Матюшка-то, пожалуй, остребенится...

-- Да ведь я не к нему?

-- Ты-то не к нему, да Анисья-то его, выходит... Как же этому делу быть, Никон Авдеич?

Палач только развел руками: дескать, что тут поделаешь? Молчаливый Окулко еще раз посмотрел на него и проговорил:

-- Пойдем ко мне в волость ночевать, Никон Авдеич... Прежде-то мы с тобой ссоривались, а теперь, пожалуй, и делить нам нечего.

-- И в самом деле, -- подхватила Рачителиха, -- чего лучше! Тепло в волости-то, а поесть я ужо пришлю. К Анисье-то погоди ходить.

-- Давай нам полуштоф, Дуня, -- заявил Окулко. -- Устроим мировую.

На стойке появилась опять водка. Бывший крепостной разбойник и крепостной управитель выпили вместе и заставили выпить Рачителиху, а потом, обнявшись, побрели из кабака в волость.

-- Кто у вас старшиной-то нынче, Окулко? -- спрашивал Палач.

-- А Макар Горбатый... Прежде в лесообъездчиках ходил. Основа-то помер, так на его место он и поступил... Ничего, правильный мужик. В волости-то не житье, а масленица.

Так они подошли самым мирным образом к волости. Окулко вошел первым и принялся кого-то расталкивать в темной каморке, где спали днем и ночью волостные староста и сотские.

-- Эй, вставай, голова малиновая! -- будил Окулко лежавшего пластом на деревянном конике мужика. -- Погляди-ко, какого я гостя приспособил.

С трудом поднялась мохнатая голова и посмотрела на вошедших. Это был заворуй Морок, служивший при волости сторожем. Окулко исправлял должность сотского. Долго он ходил из острога в острог, пока был не вырешен окончательно еще по старому судопроизводству: оставить в подозрении -- и только. Пришел Окулко после двадцатилетнего скитальчества домой ни к чему, пожил в новой избе у старухи матери, а потом, когда выбрали в головы Макара Горбатого, выпросился на службу в сотские -- такого верного слуги нужно было поискать. С Мороком они жили душа в душу и свою службу исправляли с такою ревностью, что ни одна кража и никакое баловство не могло укрыться. Прочухавшись, Морок вглядывался в Палача и потом ахнул от изумления.

-- А ты вот што, Морок: соловья баснями не кормят... Айда к Рачителихе за полштофом! Душа разгорелась.

Вечером в волости все трое сидели обнявшись и горланили песни. Пьяный Палач плакал слезами умиления.

Расставшись с Палачом у кабака Рачителихи, Груздев бодро пошел к базару. Вон и магазин солдата Артема и лавка Тишки -- все его разорители радуются. Ну, да бог с ними. Рядом с домом солдата Артема красовался низенький деревянный домик в шесть окон -- это была новая земская школа. Нюрочка с мужем и жили в ней, -- при школе полагалась квартира учителю. Груздева взяло сомнение, не завернуть ли к сыну, но он поборол это желание, вздохнул и пошел дальше. Господский дом был летом подновлен и в нем жил сейчас новый управитель "из поляков". Мурмосские заводы за долги ушли с молотка и достались какой-то безыменной кампании, которая приобрела их в рассрочку на тридцать девять лет и сейчас же заложила в земельный банк. Для видимости фабрики ремонтировали, и доменные печи пущены в действие. Даже на медном руднике дымилась паровая машина. Груздев еще раз вздохнул, -- он в тонкости понимал крупную мошенническую аферу и то безвыходное положение, в каком находился один из лучших уральских горнозаводских округов.

Минуя заводскую контору, Груздев по заводской плотине направился в Кержацкий конец. У домны он остановился, чтобы поздороваться с Слепнем, который отказался узнавать его.

-- А Никитич где? -- спросил Груздев.

-- Во, руководствует под домной, -- указал Слепень на фабрику. -- Груздева-то я хорошо знавал, только он не такой был.

Вот и Кержацкий конец. Много изб стояло еще заколоченными. Груздев прошел мимо двора брательников Гущиных, миновал избу Никитича и не без волнения подошел к избушке мастерицы Таисьи. Он постучал в оконце и помолитвовался: "Господи Исусе Христе, помилуй нас!" -- "Аминь!" -- ответил женский голос из избушки. Груздев больше всего боялся, что не застанет мастерицы дома, и теперь облегченно вздохнул. Выглянув в окошко, Таисья узнала гостя и бросилась навстречу.

-- Здравствуй, сестрица, здравствуй, дорогая, -- здоровался с ней Груздев.

-- Да как это ты надумал-то ко мне зайти, Самойло Евтихыч? Ах, батюшки, неужели ты пешком?

-- Будет, сестрица, поездил в свою долю, а теперь пешечком... Получше нас люди бывали да пешком ходили, а нам и бог велел.

Таисья правела гостя в заднюю избу и не знала, куда его усадить и чем угостить. В суете она не забыла послать какую-то девчонку в школу оповестить Нюрочку, -- за быстроту в шутку Таисья называла эту слугу телеграммой.

-- Вот ужо самоварчик поставлю, родимый мой, а то, может, водочки хочешь с дороги? -- угощала Таисья.

-- Ничего не нужно, мастерица: хлебца ржаного кусочек да водицы... Сладко ел, сладко пил, сладко жил, -- пора и честь знать.

По разговору и по взгляду Таисья сразу догадалась, что Груздев пришел к ней неспроста. Пока "телеграмма" летала в школу, она успела кое-что выспросить и только качала головой.

-- Все порешил, и будет, -- рассказывал Груздев и улыбался. -- И так-то мне легко сейчас, сестрица, точно я гору с себя снял. Будет... А все хватал, все было мало, -- даже вспомнить-то смешно! Так ли я говорю?

-- Куда же ты направился сейчас, Самойло Евтихыч?

-- А в Заболотье, к матери Енафе.

Таисья опустила глаза и собрала губы оборочкой, а Груздев опять улыбнулся.

-- Знаю, знаю, сестрица, что ты подумала: слабый человек мать Енафа... так?.. Знаю... Только я-то почитаю в ней не ее женскую слабость, а скитское иночество. Сам в скитах буду жить... Где сестрица-то Аглаида у тебя?

-- Ужо пошлю и за ней, -- растерянно ответила Таисья. -- Трудно тебе будет, Самойло Евтихыч, с непривычки-то.

-- Сперва я на Анбаш думал, к матери Фаине, да раздумал: ближе будет Енафа-то, да и строгая она нынче стала, как инока Кирилла убили.

"Телеграмма" вернулась, а за ней пришла и Нюрочка. Она бросилась на шею к Самойлу Евтихычу, да так и замерла, -- очень уж обрадовалась старику, которого давно не видала. Свой, родной человек... Одета она была простенько, в ситцевую кофточку, на плечах простенький платок, волосы зачесаны гладко. Груздев долго гладил эту белокурую головку и прослезился: бог счастье послал Васе за родительские молитвы Анфисы Егоровны. Таисья отвернулась в уголок и тоже плакала.

-- Слышал, как вы тут живете, Нюрочка, -- говорил Груздев, усаживая сноху рядом с собой. -- Дай бог и впереди мир да любовь... А я вот по дороге завернул к вам проститься.

-- Как проститься? -- удивилась Нюрочка.

-- А так... Ухожу в лес, душу свою грешную спасать да чужие грехи замаливать.

Он рассказал то же, что говорил перед этим Таисье, и все смотрел на Нюрочку любящими, кроткими, просветленными глазами. Какая она славная, эта Нюрочка, -- еще лучше стала, чем была в девушках. И глаза смотрят так строго-строго -- строго и, вместе, любовно, как у мастерицы Таисьи.

-- А у нас-то што тут делается, -- рассказывала Таисья, чтобы успокоить взволнованных свиданием родственников. -- И не разберешь ничего: перепутались концы-то наши... Мочеганка Федорка недавно мужа окрестила и закон с ним приняла у православного попа, мочеган Пашка Горбатый этак же жену Оленку окрестил... То же самое и про Илюшку Рачителя сказывают, -- он у вас в Мурмосе торгует, а взял за себя сестру Аглаиды нашей. Другие опять в нашу веру уходят, хоть взять того же старшину Макара: он не по старой вере, а в духовных братьях. Аглаида его и в согласие принимала.

Вечерком завернул к Таисье новый старшина Макар, который пришел вместе с Васей, а потом пришла сестра Аглаида. Много было разговоров о ключевском разоренье, о ключевской нужде, о старых знакомых. Груздев припомнил и мочеганских ходоков, которые искали свою землю в орде.

-- А они в комарниках в церкви служат, -- объяснил Макар. -- Вместе и живут старички... Древние стали, слабые, а все вместе.

На другой день утром в избушке Таисьи еще раз собрались все вместе проводить Самойла Евтихыча. Нюрочка опять плакала, а Груздев ее утешал:

-- Не плакать нужно, моя умница, а радоваться, что слеп был человек, всю жизнь слеп, и вдруг прозрел.

По обычаю, присели перед отходом, а потом началось прощанье. Груздев поклонился в ноги обеим "сестрам", и Таисье и Аглаиде.

-- Не вам кланяюсь, а вашему женскому страданию, -- шептал он умиленно. -- Чужие грехи на себе несете...

У ворот избушки Таисьи долго стояла кучка провожавших Самойла Евтихыча, а он шел по дороге в Самосадку, шел и крестился.

ПРИМЕЧАНИЯ

Впервые роман "Три конца" был опубликован в журнале "Русская мысль", 1890, NoNo 5-9 (май-сентябрь), с подзаголовком: "Уральская летопись", с посвящением: "Посвящается М.Я.А-вой", за подписью: "Д.Сибиряк" (в журнальном оглавлении, рядом с псевдонимом, в скобках указана подлинная фамилия автора: Д.Н.Мамин).

В ряду крупных произведений Мамина-Сибиряка, отображающих жизнь капиталистического Урала ("Приваловские миллионы", "Горное гнездо", "Золото", "Хлеб"), роман "Три конца" занимает видное место. Писатель создал яркую картину заводской жизни, как она сложилась на Урале в первые пятнадцать лет после отмены крепостного права. Мамин-Сибиряк придавал роману "Три конца" большое значение, о чем свидетельствуют его неоднократные высказывания. Так, в письме к одному из редакторов "Русской мысли" В.А.Гольцеву он писал в 1889 году: "Насколько мне помнится, заводские рабочие еще не были описаны, -- у Решетникова соляные промыслы и маленькие приуральские заводы, а я беру Зауралье". И несколько позже!"... это не тема, а целая темища" ("Архив В.А.Гольцева", т. I, 1914).

Сохранились две рукописи романа. На первой рукописи (Центральный государственный архив литературы и искусства СССР -- ЦГАЛИ), имеющей название: "Воля. Уральская летопись" и представляющей собой разрозненные листы первоначального незавершенного варианта романа, есть дата, указывающая начало работы: "29 января 1887 г.". По этой рукописи роман начинался сценой оглашения священником манифеста об отмене крепостного права, -- таким образом, первая глава здесь соответствует восьмой главе окончательной редакции; остальные главы в переработанном виде также вошли в окончательный текст романа.

Вторая рукопись (Свердловский областной архив), имеющая название: "Три конца. Уральская летопись", датирована: "1 сентября 1887 г.". Эта рукопись содержит четыре законченные и пятую незаконченную части, текст которых близок к окончательной редакции романа. Существенно отличается только изображение взаимоотношений Петра Елисеевича Мухина с работницей Катрей. В роман не вошли, например, сцены, в которых описаны женитьба Мухина на Катре, рождение у них сына.

При этой рукописи хранятся разрозненные листы, представляющие собой варианты отдельных глав второй и третьей частей романа.

Сохранился также следующий черновой набросок плана второй части романа (ЦГАЛИ): "1 -- Семья Коваля. 2 -- Семья Горбатого. 3 -- Рачителиха: Морок Илюшку отдает Груздеву. 4 -- Поездка на Самосадку. 5 -- Свидание француза с матерью. 6 -- Толки о земле: брат Мосей, "круг" и избиение Макарки. 7 -- Страда: толки о воле... Покос Деяна. 8 -- Ходоки. 9 -- Фабрика задымилась. 10 -- Бабы и "свой хлеб". 11 -- Переезд Груздева в Мурмос: заем денег у Мухина. 12 -- Проводины ходоков".

Тяжелая жизнь задавленного нуждой уральского горнозаводского населения в пореформенный период интересовала Мамина-Сибиряка со студенческих лет. Еще в 1875 году в письме к отцу он просил собирать факты, характеризующие жизнь "фабричных, рудниковых, беглых, знаменитых разбойников. Словом, всякий факт, резко выделяющийся впереди других, как характеризующий прошлое и настоящее Урала... Также факты встречи малоросов с раскольниками на Урале и первые шаги их взаимной жизни" (Всесоюзная библиотека им. В.И.Ленина).

В произведениях 1881-1889 годов -- очерках "От Урала до Москвы" (1881-1882), "Сестры" (1881), рассказах "Родительская кровь" (1885), "Самородок" (1888), "Морок" (1888) и других -- Мамин-Сибиряк дал замечательные картины горнозаводского быта и создал ряд образов, близких к образам романа "Три конца", однако наиболее полное воплощение этот быт получил лишь в данном произведении, работа над которым была начата в январе 1887 года.

После небольшого перерыва (летом 1887 года) Мамин-Сибиряк, приступив в сентябре того же года к продолжению работы над романом, писал брату Владимиру: "Сейчас пишу "агроматный" роман из заводского быта "На воле" и думаю попытать с ним счастья в "Вестнике Европы" -- где наша не пропадала. Работы хватит месяца на три, и вещь выйдет хлесткая" (письмо от 6 сентября 1887 г. -- ЦГАЛИ).

Но закончить роман в предполагаемый срок писателю не удалось. Работа была снова прервана, на этот раз, примерно, на половине, что видно из переписки с В.А.Гольцевым, а также из письма к профессору Д.Н.Анучину от 27 сентября 1888 года. "Прошлую осень, -- сообщал писатель Д.Н.Анучину, -- сидел над романом специально из заводской жизни, но бросил его на половине -- кончу когда-нибудь после..." ("Записки отдела рукописей Всесоюзной библиотеки им. В.И.Ленина", вып. 2, 1939.)

В.А.Гольцеву он писал 11 марта 1888 года: "Осенью было начал "агроматнеющий" роман из горнозаводского быта, но засел на второй части -- очень уж велик выходит. Десять печатных листов написал и сам испугался. Теперь и не знаю, что делать: то ли продолжать, то ли расколоть его на мелкие части. Мелкие вещи автору писать выгоднее и легче в десять раз, но бывают темы, которых не расколешь, как и настоящая. Дело вот в чем: завод, где я родился и вырос, в этнографическом отношении представляет замечательную картину -- половину составляют раскольники-аборигены, одну четверть черниговские хохлы и последнюю четверть туляки. При крепостном праве они не могли слиться, а "на воле" это слияние произошло само собой. Словом, картина любопытная во всех отношениях, тем более что о заводах ничего нет в литературе" ("Архив В.А.Гольцева", т. I, 1914).

Работа над романом возобновилась только осенью 1889 года. "Пишу роман из заводской жизни, -- сообщал писатель В.А.Гольцеву, -- в частности о заводских рабочих. Название "Три конца". Происхождение названия от слова "конец" в новгородском смысле, потому что на описываемом мной заводе сошлись раскольники (коренное население), туляки и хохлы (переселенные из внутренних губерний на Урал) -- отсюда кержацкий конец (на Урале раскольников зовут кержаками -- на заводах, а по деревням двоеданами), хохлацкий конец и туляцкий конец. Завязкой служит постепенное сближение этих трех концов... Собственно, странно самое название "роман", а в действительности это бытовая хроника". (Там же.)

Однако и на этот раз писателю не удается закончить роман, этому помешала болезнь, о чем он писал В.А.Гольцеву 5 февраля 1890 года: "Прошлый год я весь прохворал, так что не успел доделать своего романа к январю". (Там же.)

В этом же письме Мамин-Сибиряк сообщал, что он на днях вышлет в редакцию "Русской мысли" первую половину романа. А 7 июля того же года писал брату: "Роман кончил и отправил на днях..."

Таким образом, Мамин-Сибиряк работал над романом "Три конца", с перерывами, в течение трех с половиной лет.

Изменив первоначальное намерение печатать роман в "Вестнике Европы", писатель решил опубликовать его в журнале "Русская мысль", в связи с чем писал В.А.Гольцеву: "Всего выйдет около 25 печатных листов, -- размер не особенно страшный, хотя все-таки довольно опасный. На Вашу благосклонность не особенно рассчитываю, потому что знаю, как редакция "Русской мысли" относится к моим романам.

Для меня лично писать романы -- прямой убыток, но что будешь делать, если у человека такое уж "влечение -- род недуга"... Во всяком случае, интересно будет знать Ваше строгое и беспристрастное мнение, а место роману найдем". (Там же.)

О характере переработки отдельных глав романа перед его печатанием в журнале можно судить по письму Мамина-Сибиряка к В.А.Гольцеву от 30 апреля 1890 года: "Ваше желание уничтожить роман Мухина с Катрей -- мое собственное, хотя я и не успел его оговорить, посылая рукопись. Действительно, совершенно лишний эпизод, особенно рядом с такими же случаями других действующих лиц... Другое Ваше желание относительно сокращений я понимаю, как нежелание с Вашей стороны понять всей сжатости моей летописи... Право же, пугающий Вас объем не погоня за лишним печатным листом, а только предел необходимости: выгораживаешь каждую страничку, как место где-нибудь на маленьком пароходе". (Всесоюзная библиотека им. В.И.Ленина.)

Один из основных эпизодов романа, попытка рабочих Ключевского завода вырваться из тисков эксплуатации и переселиться на "свободные земли", основан на подлинном факте -- переселении весной 1862 года значительной части рабочих Висимо-Шайтанского завода в степь, на так называемые "свободные земли". Об этом переселении Мамин-Сибиряк писал в 1881 году в очерках "От Урала до Москвы": "После воли, то есть 19 февраля, пригнанное население Тагильских заводов сильно заволновалось; прошли слухи о каких-то свободных землях в Челябе, то есть на реке Миасе, в Оренбургской губернии, и все в один голос заговорили о "своем хлебе". Особенно поучительна была в этом случае судьба Висимо-Шайтанского завода, из которого хохлы и туляки послали по ходоку, чтобы доподлинно разузнать все на месте... Несколько сот семей пораспродали свои дома, разный домашний скарб и двинулись в путь. Дело кончилось тем, что все семьи, которые только имели возможность, вернулись обратно..." (очерк "Тагил").

Большое место в романе занимает описание жизни раскольников, составлявших значительную часть горнозаводского населения Урала, быт и нравы которых писатель изучал на протяжении многих лет. Раскол интересовал Мамина-Сибиряка прежде всего как своеобразная форма протеста против официальной церкви. "С именем раскола, -- писал он в очерках "От Урала до Москвы", -- обыкновенно связано, как его главная основа, учение о двоении аллилуйи, двуперстном сложении креста, хождении посолонь и т.д. Миссионеры выбиваются из сил, чтобы доказать раскольникам их заблуждения, но ведь здесь дело не в хождении посолонь и не в двоении аллилуйи, а в чем-то другом, что лежит глубже этих формальных проявлений целого народного миросозерцания, купленного потом и кровью тысяч страдальцев; вот до этого "что-то" миссионерам никогда не добраться, пока они не будут видеть за формализмом раскола его живую душу" (очерк "Тагил").

Образы заводских управляющих, подобные Луке Назарычу и Голиковскому, занимали писателя давно, значительно раньше чем он приступил к работе над романом. В написанном в конце 1884 -- начале 1885 годов рассказе "Самородок" (опубликован в 1888 году) писатель рисует заводских управителей Утякова и Шулятникова, во многом предвосхищающих образы Луки Назарыча и Голиковского. Шулятников ("Самородок"), так же как и Голиковский, олицетворяющий заводского администратора нового, капиталистического склада, действуя "цивилизованными" методами, сходится с администратором-крепостником Утяковым. "Это были два мира, -- писал автор, -- столкнувшиеся только на прижимке рабочих". Как и в "Трех концах", в "Самородке" высококвалифицированные потомственные рабочие, представляющие собою, по выражению автора, "рабочую гвардию", в знак протеста против тяжелых условий труда прекращают работу на заводе и уходят на строительство железной дороги, на золотые прииски и т.д.

Стремясь наиболее полно отобразить жизнь уральского горнозаводского рабочего населения, писатель собирал и изучал уральский фольклор -- пословицы, поговорки, песни, сказы и т.д. В Центральном государственном архиве литературы и искусства СССР хранятся записи писателя: "Плачи на посиделках", "Плач сироты", "Сватовство", "Поповские слова" и др. О народности языка Мамина-Сибиряка А.П.Чехов справедливо говорил: "У нас народничают, да все больше понаслышке. Слова или выдуманные, или чужие... А у Мамина слова настоящие, да он и сам ими говорит и других не знает" ("Чехов в воспоминаниях современников", 1954, стр. 287).

Мамин-Сибиряк работал над романом во второй половине восьмидесятых годов, вошедших в историю России как годы жесточайшей царской реакции. Но вместе с тем это были годы, когда, несмотря на жестокое подавление царским правительством, "рабочее движение продолжало расти, охватывая все новые и новые районы" ("История ВКП(б). Краткий курс", стр. 9). "В то же время на почве роста рабочего движения и под влиянием западноевропейского рабочего движения начинают создаваться в России первые марксистские организации". (Там же, стр. 10.) В.И.Ленин назвал 80-е годы эпохой, в которую "всего интенсивнее работала русская революционная мысль, создав основы социал-демократического миросозерцания" (В.И.Ленин, Сочинения, т. 10, стр. 230). В своем романе писатель не сумел, однако, отразить существеннейший исторический процесс роста революционного сознания и организованности трудящихся масс.

Появление романа в печати вызвало целый ряд откликов, однако в них не было серьезного анализа произведения ("Новости печати", No 10-11, 1890, "Всемирная иллюстрация", NoNo 1120, 1127, 1129, 1890 и др.).

В либерально-народническом журнале "Русская мысль" (No 7, 1891) В.А.Гольцев выступил с полемической статьей, в которой утверждал, что роман не произвел "сильного впечатления на читателей", так как в нем, по мнению критика, рассказывается "про события минувшего времени, безвозвратно отошедшего в вечность. Время это живого интереса уже не представляет" ("Русская мысль", No 7, 1891).

Положительную оценку роман получил в газете "Екатеринбургская неделя" (NoNo 24, 28, 36, 50, 1890). "Здесь уже, -- писал рецензент, -- не одно обличение горнозаводских нравов и обычаев, а налицо все заводское дело, как источник существования для нескольких тысяч населения. Пред вами один за другим встают типы управляющих, уездной администрации, рабочих с "трех концов" завода -- великорусского, малоросского и кержацкого, отбившихся от рук и всякой власти бегунов-разбойников... Наряду с реальной подкладкой и действительными отношениями между скитами и волной крестьянства, выступают художественные образы из того и другого мира, раскрывается картина их психической жизни".

После выхода романа отдельным изданием с положительной оценкой выступил Ангел Богданович. "Как художественное произведение, -- писал он, -- "Три конца" следует признать одним из лучших произведений господина Мамина... В "летописи" масса типичных фигур из среды заводского населения, в числе которых лучшими являются типы раскольников". ("Мир божий", No 11, 1895.)

Первым отдельным изданием роман вышел в 1895 году. При подготовке этого издания автор опустил посвящение и провел большую стилистическую правку.

В 1909 году роман вышел в издании автора, что видно из библиографии, составленной Д.Н.Маминым-Сибиряком и продолженной его женой Ольгой Францевной Гувале (ЦГАЛИ). Разночтения с первым изданием незначительны. Вышедшее непосредственно вслед за вторым третье издание является, очевидно, дополнительным тиражом. В той же библиографии третье издание не упоминается.

В настоящем собрании сочинений текст романа печатается по второму изданию 1909 года, с исправлением опечаток по предшествующим публикациям.

Стр. 19. ...числился единоверцем, но сильно "прикержачивал". -- Единоверцы -- старообрядцы, соединившиеся с православной церковью, но совершавшие богослужение по старопечатным церковным книгам и придерживавшиеся старинных религиозных обрядов. -- Прикержачивал -- склонялся к старообрядчеству.

Стр. 20. Краган -- накидной меховой воротник.

Стр. 35. Мягки -- пироги, калачи.

Стр. 56. ...чтобы не идти под красную шапку -- то есть чтобы избавиться от военной службы.

Стр. 111. ...приписанных к заводам людей -- так называли крестьян, прикрепленных царским правительством к заводам и фабрикам во время крепостного права.

Стр. 118. Кириллова книга. -- Кирилловой книгой назывался изданный в 1644 году в Москве сборник статей, направленных против католической церкви; назван по первой статье сборника, связанной с именем Кириллы Иерусалимского.

Стр. 166. ...с никонианином спуталась... -- С именем московского патриарха Никона (1605-1681) связана реформа официальной церкви -- исправление церковных книг по образцу греческих, изменение обрядов и т.д. Не признавшие этой реформы -- раскольники -- называли православных никонианами.

Стр. 208. Кювье Жорж (1769-1832) -- выдающийся французский естествоиспытатель, известный своими трудами в области сравнительной анатомии.

Стр. 209. Бюффон Жорж Луи Леклерк (1707-1788) -- французский естествоиспытатель, выпустил при участии Л.Добантова многотомную "Естественную историю". -- Лаплас Пьер Симон (1749-1827) -- знаменитый французский математик, физик и астроном, автор "Аналитической теории вероятностей" (1812). -- Биша Мари Франсуа Ксавье (1771-1802) -- французский анатом, физиолог и врач.

Е.М.Шуб

(Д.Н.Мамин-Сибиряк. Собр.соч.в 8 томах. Том 5. -- М.: Худ.лит., 1954)