Культ змеи

Культ змеи был издавна и широко распространен по Сибири, начиная с палеолита Мальты и вплоть до чукчей XIX века, у которых он зафиксирован записями В. Г. Богораза. То же самое следует сказать о единственном аргументе в пользу взгляда о предполагаемой южной родине тунгусов, из области их религии, который мог привести сто лет тому назад Карл Гикиш. Он писал, что культ неба и, в частности, представление о «верховном божестве», Боа, был заимствован тунгусами из китайской государственной религии, так как не мог возникнуть вне земледельческого быта. На деле культ неба и солнца — явление всеобщее, и он характерен для таких чисто охотничьих племен, каковы, например, ганасаны. И во всяком случае тунгусский культ солнца не имеет ничего общего с «государственной религией» древнего Китая.

Не будут ли поэтому более плодотворными поиски, .направленные в другую, противоположную сторону? Не окажутся ли более древними, подлинно исконными для тунгусской культуры ее таежные черты?

В этом смысле первостепенное значение приобретают вещественные, археологические памятники территории, соседней с Маньчжурией, то есть Забайкалья, Приамурья, особенно же Среднего Амура в районе нынешнего Благовещенска, а также Приморья. Именно здесь, на границе тайги и степи, в зоне амурских прерий и богатой уссурийской тайги, должен был эффективно происходить процесс взаимодействия южан и северян. И здесь же, в таком случае, должны сохраниться вещественные следы культурно-этнических контактов, протекавших в процессе формирования той этнической общности, основным признаком которой являются тунгусо-маньчжурские языки.

Поиски вещественных, археологических документов таких контактов приводят нас к памятникам польцевской культуры. Среди вещей, найденных на польцевском поселении в Хабаровске, около Амурского санатория, оказались три необычайных изделия из глины, имеющих особое значение для истории древних культурно-этнических отношений на Амуре.

Первый такой предмет: модель защитного щитка для большого пальца, употреблявшегося при стрельбе из лука почти всеми лесными племенами Сибири.

Второй предмет: миниатюрная модель лодочки, повторяющая во всем существенном лодку-берестянку. У нее симметрично суживающиеся и слегка загнутые кверху узкие концы, один из которых обломан. Общая форма — «сигарообразная». Днище слегка выпуклое. Такие лодки характерны для таежной культуры тунгусо-маньчжурских народов — эвенков, нанайцев, ульчей, негидальцев (в прошлом были, по-видимому, у орочей и удэгейцев). Берестянка употребляется и якутами, но последние считают ее эвенкийской лодкой, называя «тонгус тыыта» — «тунгусский челнок», или «омук онгочото» — «чужая лодка»; эвенки же отдают ей предпочтение перед долбленкой. Термин для берестянки является общим почти для всех тунгусо-маньчжурских народов (эвенкийский — дяв, нанайский — джаи, ульчский — заи, манегский — дзяу, маньчжурский — чжая), чего нельзя сказать относительно названий других лодок у этой группы народов. Такие лодки рождены потребностями таежной жизни, без них невозможно было бы широкое освоение мелких быстрых речек, а также и озер таежной зоны. Перенося на плечах берестянку-лодочку, таежный охотник и рыболов мог переходить от озера к озеру, из долины в долину.