Этнографические материалы

Этот вывод находит подтверждение и в этнографических материалах, в тех же колыбелях, которые служат таким надежным и специфическим индикатором этнических и культурных связей. Как показывают этнографические наблюдения, в Северо-Восточном Китае, в древней стране маньчжуров, до сих пор устойчиво существует как реликт древней культуры ее аборигенов именно такая, тунгусская по типу, лесная колыбель. Ее заимствовали у аборигенов даже позднейшие китайские иммигранты.

Ценным индикатором древних этнических отношений могут служить и результаты антропологического изучения амурских племен. У них имеется, как установил М. Г. Левин, примесь байкальского антропологического типа. И в то же время у тунгусских племен Восточной Сибири нет следов того дальневосточного типа, который характерен для Амура и Приморья. Значит, вопреки взглядам М. Г. Левина, имело место проникновение северян на юг, а не южан на север!

Таким образом, никакого вторжения южан на север не было. Там им нечего было делать с их земледельческой основой хозяйства, оседлым образом жизни и всей массой выросших на основе оседлого земледельческого быта производственных и бытовых традиций. Поэтому в культуре таежных тунгусских племен и нет ничего, что давало бы сколько-нибудь надежное основание видеть в ней реликты южного ее происхождения. Она как была с самого начала, так и оставалась культурой лесных охотников, а затем оленеводов. В этот целостный этнографический комплекс, естественно, должен был входить и язык, тот самый, которым тунгусские племена объясняются в наше время. «Выводить» его с юга нет оснований уже потому, что все остальное в тунгусском этнографическом комплексе не имеет признаков южного происхождения. Почему же один только язык должен быть исключением?

Тяга северных племен в долину Амура и далее на юг была вполне естественной: там было больше простора для развития хозяйства, там было легче жить, чем в тайге. О наличии такой тяги с севера на юг свидетельствуют также и археологические памятники и позднейшая история, о ней говорят и этнографические данные.

Еще в неолите отмечается экспансия северных племен по направлению к Гоби и далее, к району, где 'Позднее была воздвигнута для защиты первых государств Китая Великая китайская стена. На неолитических поселениях в Баиндзаке (Шабаракусу — американских авторов) встречен типично прибайкальский или забайкальский кремневый мелкий инвентарь и, что еще важнее, сетчатая керамика исаково-серовского типа. На Нижнем Амуре — в Кондоне и ка Громатухе, в долине реки Зеи обнаружена керамика северного якутского типа. В Шилкинской пещере вместе с черепом ископаемого «тунгуса», как уже говорилось выше, оказался почти весь комплекс характерных для серовского неолита и для глазковской культуры каменных и костяных вещей, а также украшений, в том числе перламутровых бус и белонефритовых колец. О продвижении северян на юг, к Амуру, свидетельствуют и памятники раннего железного века — находки, у Амурского санатория в Хабаровске.

Что же касается данных этнографии, то С. М. Широкогоровым и другими исследователями обстоятельно выяснен процесс проникновения северных тунгусских племен в долину Амура в тот исторический период, который освещен письменными источниками, с одной стороны, легендами и топонимическими данными — с другой. Во всяком случае, эта часть гипотезы тунгусских миграций обоснованна тем же Широкогоровым вполне убедительно, в отличие от сконструированных им «доисторических передвижений» предков тунгусов с юга на север.

Одним словом, движение тунгусов с севера на юг — естественный, закономерный, логически неизбежный и документированный ходом всего последующего развития исторический процесс. Вместе с тем, это был не простой, а сложный процесс, характер которого зависел и от природных условий той страны, где он протекал, и от тех культур и их носителей, которые вступали во взаимодействие друг с другом. О его конкретном ходе можно ретроспективно судить по его результатам, по той этнографической карте Приамурья и соседней с ним Маньчжурии, которую можно было наблюдать во времена Шренка и позже.