Таватуйские былицы

Шиповник зацвёл

Вчера на нашем взгорке, в березах, расцвел-заполыхал шиповник. А сегодня, чуть свет, я уже стою на пристани, куда изредка прибывает таватуйский катер-одиночка, стою на пристани и таскаю ершей.

Я и раньше здесь стоял, да что толку – за все утро две-три поклевки радовали.

К пристани каждое утро Николай Федорович Зиновьев с ведрами спускался, он водой свое хозяйство обеспечивает – и корову, и бычка, и свинушек. Каждое утро он мне буквально выговаривал:

– Зря маешься, Иваныч! Пока шиповник не зацветет, ерш брать не будет.

Не понимал он, что не только в рыбе дело, что просто вот так, постоять с удочкой на зорьке для меня уже радость и удовольствие.

А сегодня, после того как зацвел шиповник, озверели ерши – почти на голый крючок берут.

Настоящая-то рыбалка с середины июня разрешена, а пока только у берега рыбачить можно. Ну, а пристань, считай, тот же берег.

У меня уже полсадка ершей добыто, а они все клюют и клюют. Он как даст, ерш, поплавок с ходу тонет, тащишь и чувствуешь – на крючке сила брыкается, а вытянешь – ершишко всего с мизинец, но весь растопыренный, ощетинившийся...

Таскаю я их – обо всем «а свете забыл. Конечно, и просто так хорошо с удочкой постоять, но когда клюёт, оно как-то интересней.

Вдруг что-то мягко шлепнулось в воду. Оглянулся, а рядом Николай Федорович Зиновьев стоит, в руках у него ведро, а у края пристали палка какая-то лежит.

– Здорово, Иваныч!

– доброе утро, Николай Федорович!

– Много ершов добыл?

– Ой, не говорите, веселая рыбалка, клюют и клюют. Правильно вы насчет шиповника-то говорили. Бегите скорей за удочкой – пожалеете.

Николай Федорович перевернул ведро вверх дном, укрепился ми нем, закурил.

– Некогда уже сегодня с удочкой рыбачить. Дочка с внучкой должны подъехать, а мне еще покос проверить надо и вместо Нины почту разнести. Раз гости приедут – у стариков всегда хлопот полон рот.

Он сидел па ведре, говорил о занятости, а сам вроде не торопился папиросой дымил не спеша, она даже один раз потухнуть успела, и Зиновьев ее снова разжег.

Я решился. Давно хотел этот вопрос задать, да все стеснялся, подходящего момента не угадывалось:

– Простите. Николай Федорович, а почему у вас прозвище такое., извините, конечно, но если можно...

– Почему нас Самарами зовут? А дед служил когда-то в Самаре

– вот и пошло. Ну и оп тоже хорош был, дед. Чуть чего шумит: “А у нас в Самаре, а вот в Самаре...”

Зиновьев поправил непонятную для меня палку на краю пристани, продолжал:

– Теперь попробуй найди меня как Зиновьева, тем более, что пол деревни нас, Зиновьевых. А Самару кто спросит, хоть на меня, хоть не брата Ивана всякий укажет... А у нас, Иваныч, тут у каждого прозвище. Потому видал, какая деревня, а фамилий всего ничего – Зиновьевы, Кабаковы да Клюкины. Ну, маленько Даринцевых есть, Зелютиных, Яковлевых и Орловых. Это все местные, кержаки. А остальные фамилии приезжие. Правда, Манины и Романовские тоже наши.

Нет, Иваныч, мы еще хорошо отделались, что Самарами зовемся. Здесь же очень даже нехорошие названия людям даются. И прямо насмерть прилипают. Ну, мы ладно про деда своего знаем, а вон Баня Почему он Смешной? Мужик хмурый, сроду не улыбнется, а зовут Смешным. А еще Балда есть, Барыня, Шишига, Сопля. Таракан, Железный, Буза, Куян, Кутырка, Индюк, Конская Голова, Репа, Костя Понос, Баран, Кот, Дану, Гайда, Судья, Собачник, Котомка, Ремок, Золотая Пяточка... Господи. И каждого хоть в глаза, хоть за глаза так обзовут. Вот Коля Микадо...

– А Микадо-то при чем?

– Дед у Коли в плену у японца был. Война, слышь ты, когда-то давно с японцем была. Из-за этого. А кто такой Микадо, я не знаю. Наверно, японец какой-нибудь... Ты тащи, тащи, отгрызут крючок от.. Да. Ерш зверь вредный. Он у путной рыбы икру жрет.. А уха из него добрющая для навару. Раньше у нас, знаешь, какие ерши ловились? Царям на уху возили. А сейчас что...

Самара потянул за почти забытую палку и вытащил сак – не большую круглую сетку. Сак был полон ершей. Он вывалил их в ведро. Которые не поместились, удрыгались обратно в озеро. Самара взялся за ведро

– Ну, пока, Иваныч. Счас ухи похлебаю и на покос пойду. Проведать покос надо, не потравили бы. Нынче знаешь народ какой?

Оп ушел, а мне расхотелось рыбачить. Я собрал удочки. На бугре розовым огнем полыхал шиповник.

Крапивные огурцы

Своенравнейшее озеро, этот Таватуй. Уж сколько лет я на нем обитаю, а все никак не могу приноровиться к его хитростям. Еще когда дома не было, еще когда по квартирам здесь мотались, добрый человек Никандр Семенович Зиновьев говорил:

– Смотри, Левонтий Иванович, рыбачь да оглядывайся. Налетит ветер, лучше на берегу пережди.

И действительно, выедешь рыбачить, озеро тихое-тихое. Вода, как кошка, мурлычет и о борт лодки ластится, только удочки раскинешь – вдруг буря поднимается. За какие-то пять минут все озеро взбеленится.

Однажды одного городского рыбака на берег выкинуло, потом он свою резиновую лодку-надувашку еле-еле в лесу нашел.

Сегодня восточный ветерок дует. И никого на озере из местных рыбаков нет. Это уж закон есть – раз “восток” хозяйничает, клева не жди, разве ерш какой клюнет.

Кстати, ерш таватуйский издавна славится, двухсотграммовый лупоглаз здесь далеко не редкость.

Как старожилы рассказывают, о таватуйском ерше еще Екатерина Вторая знавала – уху ей только из таватуйских ершей варили. У берега, конечно, здорового ерша редко поймаешь, а вот на середине или на болоте...

А я все равно сегодня на рыбалку выехал – не терпелось японскую леску проверить, подарил мне Володя Отдельнов леску японскую.

– Хоть тонкая, – говорит он, – а быка выдержит.

Подгреб я на лодке к своему месту, опустил леску, жду. Нет клева. Решил проверить червяка, потянул, а блесенка за что-то зацепилась. Но японская леска крепкая – терпит. А я тяну и тяну потихоньку.

Сначала поплавки берестянные появились, а потом и сеть капроновая – за самый край я ее ухватил.

Ну, блесенку отцепил и давай вытягивать сеть руками. Через каждые две-три ячейки в мереже рыбина торчала – или окунь, или ершище. Пока я всю мережу вытащил, лодка осела от рыбей тяжести

Половина рыбы протухла – давненько, видно, болталась сетка в озере.

Поехал я к берегу.

А там в крапивных зарослях мой сосед Володя Яковлев воюет. Володе этому лет за пятьдесят, он местный, из кержаков, и теперь работает кочегаром в доме отдыха.

Залез Володя в самую крапивную чащобу и колдует там чего-то.

Я вылез из лодки, подошел.

– Во, глянь, Левонтий Иванович, – это крапивные огурцы. На, отведай! Вкусные? То-то. Их не чистить, ниче не надо, пыль сдул и айда, понужай за обе щеки.

– Как тебя крапива не жалит? – изумился я.

– Так вот, гляди, – Володя нарвал целую охапку крапивы. – Вишь, я ее по шерсти глажу, вверх. Ты попробуй, попробуй. Эдак-то она никогда не кусает Хошь, хоть гектар ее голыми руками выпластаю?

– Пойдем-ка, Володя, я тебе тоже кое-что покажу.

Я подвел его к лодке.

– А-а! Это Пашки Шкелета мережка. Потерял он ее. Только поставил, а его в больницу отправили. Месяц лежал. давай-ка, Левонтий Иванович, выберем рыбу. Тухлую-то вон туда кидай. А дивно ее, однако..

… Я не устаю удивляться быстроте, с какой разносятся по деревне новости. На озере я сидел один, “общнулся” только с Володей, ну, вороны да сороки еще прилетели тухлую рыбу клевать, а вон уже бежит к нам Пашка Шкелет – мужичонко, лет под шестьдесят. Бежит, вскрикивает издали:

– Ой спасибо, ребятушки, отыскали мою рыбницу, мою кормилицу!

А сам уже бутылку на ходу открывает.

– Во-первых, не пью я красного, и во-вторых, браконьер ты, Павел Хрисанфович, – сердито выговорил я Шкелету. – И мережу твою в сельсовет бы снести надо.

– Насчет красного я исправлюсь, а об остальном поговорим, – ответил Шкелет.

И вот мы сидим втроем на берегу, закусываем вкуснющими крапивными огурцами, а Пашка Шкелет рассуждает:

– Вот обозвал ты меня нехорошим словом, Левонтий Иванович. Ладно, я стерплю. Ты тут всего ничего живешь, а я...

– Местные они, Чумичевы, – встрял Володя Яковлев, – из Бынег, всего-то верст двадцать отсюда. Опять же отец, Иван Андреевич, на нашем кладбище схоронен.

– Да я не про это, – отмахнулся Шкелет, – я про то, что от веку мы всегда рыбой жили. И никогда лишнего не брали. Я для чего мережку держу? Свадьба у кого или, наоборот, поминки. Вот у твоего отца годины были, Левонтий Иванович. Помнишь пироги-то рыбные? Из моей мережи была рыба. И ни одного килограмма я никому не продал. Браконьер, он кто? Кто наживается, кто торгует. У нас кто этим занимается? Артельные. Они на трех лодках с моторами ходят. А ячея-то, смехота, на девятнадцать, всю мелкоту гребут. И слова против них не скажи – они, мол, не только гребут рыбу, а и разводят... А кого они развели? Его вон дед разводил, Яковлев. Я пацаном еще был, а помню, как дедко Матвей в бочках и сига, и линя в Таватуй привозил.

А теперь остальные гребут, черт его знает куда добрую рыбу девают, а в магазине окунишко мелкий да чебачок с палец. Да кто же браконьер-то, Левонтий Иванович?

– Пить-то будем? Че ты, Панко, разбалаболился, – нервничал Володя.

– Выпить можно, только я еще скажу, – не унимался Шкелет. – Вот понаехали к нам городские, дома понакупали-понамастерили. Ну, Пологов, ладно, честно живет, и Герой Союза, и самолеты немецкие сбивал. А ты на других глянь, Левонтий Иванович. Парников настроили – у государства таких нет. Кроликами торгуют, цветами. Я этим то, внизу-то которые, земли под картошку дал, а у матери недавно день рождения был. Дай, думаю, учудю, восемьдесят два года старухе, а цветов ей никто не даривал. Ну зашел к тем, к нижним-то, мол, так в гак, два цветка дайте.

А молодой-то, здоровущий-то который: “по три рубля за штуку”, говорит. А в парнике их тьма-тъмущая, трехрублевок-то, цветет. А ты меня браконьером обзываешь...

Автор: ЛЕВИАН ЧУМИЧЁВ